Четверг, 27.06.2019, 01:13
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту



Главная » Статьи » Культура. Общество. Психология

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ (ОПЫТ ФЕНОМЕНОЛОГИИ ПРИСУТСТВИЯ)

С.И. Попов, канд. филос. наук, доцент кафедры гуманитарных дисциплин. Кемеровский институт (филиал) РЭУ им. Г.В. Плеханова

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ (ОПЫТ ФЕНОМЕНОЛОГИИ ПРИСУТСТВИЯ)

Описывается и подкрепляется литературными свидетельствами опыт переживания чистого присутствия, который позволяет структурировать жизненный мир по ценностному признаку на две сферы. Сферой преимущественного присутствия оказывается профанный мир повседневности. Выясняются специфика и возможности присутствия в профанной среде.

Ключевые слова: переживание, дом, присутствие, профанизация, профанный мир.

 

Жить исключительно повседневностью не получается (без метафизики тоска берет за горло), что особенно явственным становится в дни отпуска, а номенклатура методов забвения, которые не обижали бы суровое отечество, традиционно скудна. К счастью, создать подобие работоспособной философской системы, где учитывались бы основные аспекты отношения «человек - мир», можно буквально на пустом месте, из подручного материала и отправляясь от любой смысловой «точки». Среди последних такие «пикники на обочине» философии, как «дом» «возвращение», «исток», «проселок» давно и охотно обживают серьезные философы (М. Хайдеггер, А. Шюц и др.). Предмет, о котором пойдет речь, трудно отобразить физикалистски, используя понятия-термины. Поэтому предлагаемая статья скорее представляет собой приглашение на экскурсию в мир понятий-символов и метафор - основных инструментов описаний опыта мышления как он есть сам по себе.

Предположу, что мы - странники, набоковские «очарованные мореходы», путешествующие по различным предметным мирам. Ими могут оказаться подчас очень странные «вселенные»: мир физического воспитания [7], мир физической культуры и оздоровления [4], мир градостроительства и архитектуры [9], мир непростых отношений общества и природы [10], захватывающий мир социальных проблем региона [5], мир публичной политики [6], мир продвижения православия в Сибирь [2] и прочее, и прочее. Впрочем, и естественная внутренняя жизнь «я», свободная от любезных философам воли и дисциплины, - переменчива, «мозаична» и напоминает своего рода «экзистенциальный транзит»: переживание нигде надолго не задерживается. Длительна только скука. Поэтому не будет предосудительным попытаться описать еще один из «миров конечных значений (А. Шюц), называемых так потому, что из них нас рано или поздно, но неизбежно выкидывает обратно в повседневность.

Начнем, как водится, с методического сомнения. Пусть ты - занимаешься бартерным обменом кокосов на мануфактуру. У тебя дела с англичанами, в порту Дарвин ты значишься под вымышленным именем Курц. Ты - советник магараджи Брунея в его войне против речных даяков. Словом, все как обычно. И вдруг ты решаешь вернуться - ненадолго, только чтобы посмотреть - что осталось от тебя в том, другом мире. Решено. На своей моторке ты доплываешь до Манилы, оттуда тебя берут на вертолет до Бали. Дальше... И вот ты дома [14]. Перемененный временем с его пассатами и муссонами, неузнаваемый для тех немногих, кто мог бы еще тебя помнить. Стоит лето, солнце сияет, и обильная зеленая палитра ничем не уступает той, далекой, с южных островов. Ты узнаёшь знакомые с детства пригорки, тропы, складки местности; даже некоторые выбоины на дороге, как будто, остались теми же. Все это очень мило и трогает твое давно зачерствевшее сердце. Скоро, однако, радость узнавания сменяется смесью скуки, разочарования и грусти - из окружающего тебя благодушного пейзажа, право, ничего нельзя «вытащить», присвоить, унести. Он остается «немым», и потому далеким тебе, чужим («Дикая красота, воображение идиота, никчемная вещь», - сурово бросает Остап Бендер, глядя в великолепие беснующегося Терека). Окружающий зеленый мир не несет для тебя никакого значения. Это совсем, как у Декарта, но в своем эмоциональном эксперименте ты отказываешь фрагменту мира не в реальном существовании (у Декарта), а в значении (ценности) для тебя. Ты встречаешь случайно тех, с кем вместе тебя учили читать и писать: у всех - свои жизни, свой опыт, общего для вас уже нет, а, подумав, с удивлением выясняешь, что - и не было; а сообщенные тебе новые для тебя подробности видения тебя-юного со стороны находишь пугающе малопривлекательными. Возможно, не подозревая того, ты был настоящим мерзким садовым слизнем в глазах более продвинутых в стяжании социализированности однокашников. Подозрение относительно себя идет дальше - возможно, твоя самость чудовищна и сейчас. Вот так, одним махом оказываются редуцированными сразу три смысловые сферы: природа, другие люди, твоя самость. Все это не выдерживает проверки на ценность, достойность (и, как следствие, реальностную состоятельность). Остается еще одна традиционная для метафизики сфера значений. Бог. Позвольте, ну уж это-то для нас, которых историк Игорь Иванович Жаворонков научил не стесняться быть атеистами, - какое имеет значение?!

Думается, в контексте духовного опыта «Бог» - метафора чего-то абсолютно цен-ного. Ведь, по сути, и в мысленном эксперименте Декарта целью выступает поиск среди череды фикций некоего абсолюта - несомненно ценного и существенного, и Бог для него выступает как бы гарантом указанного качества реальности, «светом разума» (наподобие такого света от фонарей работников спецслужб, при котором делаются видны невидимые надписи). Воспользуемся и мы световой метафорикой для описания одного редкого переживания, которое оказывается доступным только тут, «дома».

Само это переживание довольно-таки бессодержательно и запоминается как слу-чайное сочетание сопровождающих его внешних обстоятельств и еще по тому эффекту, который оно на тебя - переживающего - производит: сразу становится ясно, что значительнее этой минуты нет ничего. И не будет. Вот и все, что можно сказать о самом пере-живании - «чистого бытия»? Пожалуй, последнее будет верным именем, учитывая бессодержательность переживания. Неповторимость места и обстоятельств - на самом деле, блик вечности, увиденный из этого места (блик ведь виден только из строго определенной точки?). В твоем случае - некое дежавю: доминирование над окружающей зеленью на крыше, диск луны в полдень перехода июля в август, книжка об авианосцах, картина «Свет луны над морем». А в самом месте ничего вечного нет.

Как известно, переживание, которое никто не разделяет, называется «шизофренией» (М.А. Булгаков). Но как раз в данном случае легко привести хорошие литературные описания, как думается, того же опыта. Итак.

«Хильер с благодарностью затянулся. Дождь затих. Хильер ощущал удивительный душевный покой, хотя жалеть ему было о чем (и о ком; главным образом - о Кларе). Если его и убьют, то не сейчас - слишком сладостными были эти мгновения, слишком далеки-ми сделались, наконец, все его заботы; тянулись секунды, капал мед его жизни, чудное золото чистого бытия [3, с. 304].

«Я приехал на Фраксос, чтобы снять дом. Летний дом. В деревне мне не понрави-лось. Не люблю жить на северных побережьях. Перед отъездом я нанял лодочника - обо-гнуть остров. Ради удовольствия. Когда я решил искупаться, он случайно причалил к Муце. Случайно проговорился, что наверху есть старая хижинка. Я случайно поднялся на мыс. Увидел домик: ветхие стены, каменная осыпь под тернистым плющом. Было жарко. Восемнадцатое апреля 1928 года, четыре часа дня. ... Лес тогда был гуще. Моря не видно. Я стоял на прогалине, вплотную к руинам. Меня сразу охватило чувство, что это место ожидало меня. Ожидало всю мою жизнь. Стоя там, я понял, кто именно ждал, кто терпел. Я сам. И я, и домик, и этот вечер, и мы с вами - все от века пребывало здесь, точно отголоски моего прихода. ... Я сразу решил, что поселюсь тут. ... Я не мог идти дальше. Толь-ко здесь, в этой точке прошлое сливалось с будущим. И я остался» [11, с. 116-117].

«Как-то летним вечером, оглядывая свое нутро, Номер XII натолкнулся на непо-нятный предмет: пластмассовый обруч, обросший паутиной. Сначала он не мог взять в толк, что это и зачем, и вдруг вспомнил: ведь столько было когда-то связано с этой шту-кой! Бочка в нем дремала, и какая-то другая его часть осторожно перебирала нити памяти, но все они были давно оборваны и никуда не приводили. Однако ведь было же что-то? Или не было? Сосредоточенно пытаясь понять, о чем это он не помнит, он на секунду пе-рестал чувствовать бочку и как- то отделился от нее. В этот самый момент во двор въехал велосипед, и ездок без всякой причины дважды прозвонил звоночком на руле. И этого хватило - Номер XII вдруг вспомнил. Велосипед. Шоссе. Закат. Мост над рекой. Он вспомнил, кто он на самом деле, и стал наконец собой - действительно собой» [8, с. 12-13].

Все привлеченные в качестве примеров интуиции принадлежат непохожим персо-нажам (последняя и вовсе - сараю), но, думается, описывают одно переживание, которое и названо в первом, самом лаконичном, отрывке (из Э. Бёрджесса) переживанием чистого присутствия; остальные отрывки (из Д. Фаулза и В. Пелевина) его не называют, там имеет место непрямое описание: внешние обстоятельства выступают символами, «говорящими о другом», «отбрасывающими» к переживанию присутствия. Приведем и еще одно свидетельство (невозможно устоять перед красотой слога), даже словесно совпадающее с парадигмальным для нашей темы отрывком о «небе Аустерлица», который все мы учили в советской школе. «Как-то раз в Тамлуке я пошел побродить по берегу реки. Тут на меня и нахлынуло ощущение моего одиночества. . солнце еще не раскалило пространство, и птицы еще гомонили в кустах, пахнущих корицей и ладаном, - я вдруг понял какую-то свою особость, я понял, что остался один и умру один. Мысль меня не опечалила; напротив, я был спокоен, ясен, примирен с лежащей вокруг равниной, и, если бы мне сказали, что жить мне осталось час, я бы не испытал сожалений. Я лег бы в траву, заложив руки за голову и, глядя в голубизну надземного океана, ждал бы, пока истекут мои минуты, не считая их и не торопя, просто не ощущая. Не знаю, что за гордыня, естественная ли, чуждая ли человеческой природе, говорила тогда во мне. Мне все было по плечу - и ничего не надо. Вкус одиночества в этом волшебном краю вскружил мне голову. Я думал о Норин, о Гарольде, об остальных и спрашивал себя, как они попали в мою жизнь.» [15, с. 386-387].

Описанное переживание вполне может стать той смысловой точкой, через которую (как через микроскоп) можно развернуть мир, поставив ряд вопросов. Например, другие люди видят описанный «блик»? Всем ли «подмигивает» чистое бытие? Если ответ утвердительный, все же, вероятно, не все обладают должным навыком рефлексии и привычкой к таковой, чтобы этот опыт описать, и должным бесстыдством, чтобы вообще таковую тему принимать всерьез. Автор тут далек от шовинизма, но рефлексант лучше понимает рефлексантов. «Блик» у каждого свой и только его. По аналогии с собой можно допустить, что и твой бывший однокурсник Вовка Г. иногда видит свой «блик», но это будет только предположение. Мы - абсолютно и безнадежно одиноки в самом ценном для нас, хотя делим учебные корпуса, трамвай и даже постель. Все мы - отдельные присутствия, но мы - рядом: в том смысле, что, не сговариваясь, не сотрудничая, смотрим в одну сторону горизонта.

Когда переживание чистого присутствия - с тобой или еще не далеко ушло, не за-терялось за хлопотами, кажется, что все остальное находится по ту сторону смысла. Так или иначе, но отток смысла неизбежен, «блик» чистого присутствия скоро сменяется бо-лее тривиальными переживаниями - происходит «забвение бытия» (Хайдеггер), с кото-рым привычно ассоциируется жизнь взрослая, зрелая, серьезная, «настоящая». Тобою властно завладевают «постав» и «man» (Хайдеггер) - смысловые искусственности материально-технического и социального миров и безликости привычек. Ни что больше не «бликует», превращая жизнь в более или менее остро чувствуемое прозябание. Условно назовем этот процесс профанизацией (опошлением), а мир значений, перед которым оказывается «я», - профанным (пошлым) миром. Он - столь же неуютен, сколь неуютен и неуклюж постоялый двор в сравнении с домом, и понятно интуитивное стремление сознания сохранить, как бы законсервировать смыслы, ассоциируемые с «домом», и вообще - управлять сознанием (на что ориентировала, например, эзотерическая школа Г. Гурджиева - П. Успенского). «Дом» не следует понимать буквально- пространственно, потому что профанизация настигает и в таковом. Взросление связано с покиданием дома в онтологическом смысле этого слова - с тривиализацией переживаний. Взрослое «я» - бездомно, «бомжует» в мире вульгарных смыслов. Но тогда поднимаются вопросы: как описать профанный мир? И главное - как жить в профанном мире, если мы на него обречены? Следует твердо уяснить себе: за пределами вот этого мира, который мы определили как профанный, для нас другой реальности нет, как нет ее у домашних коров или кур, которые вообразили бы добиваться «свободы» от человеческого «угнетения». Профанизация неизбежна для нас еще и в той мере, в какой нам важны цивилизованность, социализированность, здоровье, наконец (ведь не киники же мы!).

Стратификация реальности на два полюса, произведенная на основании ориги-нального опыта переживания ценности не является чем-то новым для метафизики и теологии с их привычным удвоением мира. «Сосланности» человека в низший из миров посвящен ряд замечательных метафор: душа, заключенная в теле, как в застенке; прозябание в платоновской «пещере»; изгнанничество из рая. Удачен образ механической куклы без начинки (Д. Фаулз), намекающий на «кастрированность» профанной реальности. Такова же печальная судьба затасканных, выходящих из употребления символов. Когда-то раньше они были нагружены смыслами, куда-то «отбрасывали, а ныне выхолостились до пустых форм. Так рано или поздно происходит с местом, которое считалось домом. Причитанья транзистора. Отдыхает семейство из города. Какие-то низенькие смуглые гречанки... (Д. Фаулз). Один из признаков «изгнанничества», заключения в лабиринт профанного - острое ощущение времени, историческое мышление с его фиксацией на финализме, процессуальности, необратимости. Антипод этого символического Иерусалима - символические же Афины (то есть власть не историзма, а эстетизма - «повернутости» на вечность). Снова воспользуемся для иллюстрации романом Фаулза. Таков остров Фраксос «в исполнении» Кончиса: здесь все дышит вечностью, мифом. Но до чего хрупки волшебные чары кончисова мирка! Вот вдали от острова проплывает американская эскадра. «Механизмы гибели с тысячами мужчин на борту, мужчин, что жуют резинку и носят в кармане презерватив, прошли, мнилось, не в тридцати милях, но в тридцати годах от нас; мы точно не на юг смотрели, а в грядущее, в мир, где нет больше ни Просперо, ни частных владений, ни поэзии, ни грез, ни кротких любовных обетов. Такое лето, понимал я, выпадает человеку раз в жизни. Я отдал бы весь остаток дней, лишь бы длился бесконечно этот, единственный, без конца повторялся, стал замкнутым кругом, а не быстрым шажком по дороге, где никто не проходит дважды» [11, с. 389].

Главное, что плохо в профанном мире - требование им действия, но отсутствие си-ловых линий, по которым можно было бы естественно направить свое присутствие. Их приходится или искать, а потом изнемогать от связанных с ними тягот (семья, работа), или изобретать («занять» себя): увлечения, хобби, перверсии, привычки (как правило, «вредные», потому что «полезные» - та же работа). Второе плохое в профанном мире - моральные издержки, связанные с жизнедеятельностью в нем, поскольку, что бы ты ни делал, ты делаешь всегда с людьми и через них, всегда твои действия затрагивают интере-сы других, всегда ты выступаешь не как неповторимое присутствие, а как социальный агент и - часто - в нелицеприятном виде. Поэтому жизнь в профаном мире - сплошные моральные рефлексии и эмоциональные потрясения: стыд, раскаяния, самобичевания. Весь этот набор, нередко именуемый в литературе облагораживающими личность пере-живаниями, однако, изматывает, лишает сил и вкуса для действительно важного опыта. Вот, «навскидку», основные «пакости» пошлого мира. Есть и другие. Всегда они наполняли сюжеты журналистам, мыслителям типа Ф.М. Достоевского, уголовным хроникерам.

Как же жить в «изгнании»? Говорят - «учиться плавать». Но есть ли какие- то «уловки» самосознания, которые поспособствовали бы если и не устранить профанное измерение, то хотя бы минимизировать связанный с ним ущерб для присутствия? (Так, кстати, А.А. Зиновьев, социологизируя вопрос, постоянно задавался мыслью о возможно-сти, живя в обществе, быть свободным от общества.)

Из чего состоит профанная среда? Это обычные, паразитирующие на тебе изо дня в день сущности: разнообразные обязанности и ритуалы, интернет, а главное - люди, люди, люди. Они-то, видимо, выступают квинтэссенцией «мира сего». Следы такого понимания сути профанного разбросаны везде в философии и литературе, порой вызывая неприятие мнимыми антигуманизмом и шовинизмом. Это Афродита-пандемос у Платона, «маленький человек» Ницше и Достоевского - так называемый «ближний», которого любить нельзя. Обратимся к опыту героя Акунина-Чхартишвили, озабоченного аналогичной проблемой присутствия в профанной среде. «Пока находился в тюрьме, казалось: счастье - это когда можно жить и не бояться, что нынешний день последний. Свобода же представлялась роскошеством почти неприличным. Чтоб можно было куда хочешь пойти, или поспать в неурочное время, или почитать книжку, или открыть окно и пустить в комнату свежего воздуха - да, Господи, просто справить нужду не на виду у всех. Вот что такое блаженство, а все сверх того люди выдумали от пресыщенности, с жиру. И что же? Ежеминутный страх смерти исчез, иди куда хочешь, спи сколько хочешь, и даже ватер-клозет работает. Но таким несчастным Антон не чувствовал себя и на Шпалерной. Там при всем ужасе положения была и надежда: вдруг спасешься, вдруг освободят? А когда уже спасен и освобожден, надеяться больше не на что. Худшая из бед - это не когда хочешь куда-то пойти, но не можешь. Самое беспросветное - когда можешь, но не хочешь. Потому что некуда» [1, с. 216].

Отметим, что этот момент не рассматривается античными и более поздними фило-софскими учениями эвдеймонического направления (как нехарактерный для жизненного опыта?) и появляется только в гностицизме (в мире мы чужаки) и разнообразной литературе «экзистенциального» жанра. В античных учениях человека обступают желания, но у него есть разум и свободная воля, чтобы избрать среди них «естественные и необходи-мые». Случай же, когда желания просто не возникают, потому что для них нет внешней основы - довольно странен: у мира нет ничего для меня. Нику, героя А.М. Пятигорского («Философия одного переулка») выдавливает из Москвы само пространство. Чужой мир. Чужой город. Краевое состояние. Безнадежное. Что тут делать? Как-то покинуть город, не видеть людей? Так и Антон у Акунина начинает любить ночь и маяться днем: день - это люди, предполагаемые возможности - не для тебя, желания - не для тебя, дела - не для тебя. Ночью нет людей, для которых все это, и ни твои возможности, ни желания, ни дела не давят на тебя. Антон «стал наниматься ночным сторожем в чужие дома, когда кто-то из жильцов не мог или не хотел дежурить в очередь. Выгода была двойная. Во-первых, дни стали не такими мучительными. Вместо того, чтобы бродить по комнате, прислушиваясь к голосам за дверью (ушли или дома?), он теперь отсыпался. Во-вторых, за дежурство пла-тили...» [1, с. 221]. Итак, ночь оказывается отдушиной в застенке профанного.

Вторая, столь же очевидная уловка, помогающая вынести пошлость повседневного существования, вытекает из факта, что профанная среда - место творчества; творческий акт совершается отсюда (откуда же еще?), из этого пасмурного «пространства», в случае удачи - как «воспоминание» (Платон) об опыте сакрального характера (вспомним переживание вечного, описанное выше как дежавю). Художник Генри Бресли у Фаулза пишет свой детский страх, от наброска к наброску трансформирующийся в притчу о человеческом уделе. Картина родилась из воспоминаний о радостных предвкушениях пяти- или шестилетним мальчиком поездки на ярмарку и последовавшей во время ярмарки грозе, ужасно его потрясшей и разочаровавшей. От эскиза к эскизу приметы ярмарки становились все менее заметными, пока не исчезли совершенно, оставив на холсте изображение «пессимистического трюизма о положении человека» [12, с. 295]. В-общем, если творчество исключается самим порядком жизни, деятельности, то ничего хорошего больше и нет. Таким верным пессимистическим резюме «рекламировали» человеческий способ существования Шопенгауэр с Фрейдом и многие другие.

Обе подмеченные «уловки» носят по отношению к профанной среде внешний х-рактер - отстраняют от нее, что не всегда возможно и, видимо, не совсем правильно. От повседневности не убежишь, профанное присутствие должно отправляться в качестве такового, его дела - делаться. Это само по себе дает некоторое спокойствие и уверенность.

Можно, как видим, скрасить тоску профанного существования, но существенно изменить положение дел - нельзя. Метафизики склонны к причинным объяснениям данного обстоятельства: «жизнь есть страдание», «трагизм бытия» и т.д. Мы же ограничимся констатацией: жизнь протекает [в основном] в профанном измерении, скуку и идиотизм которого иногда удается скрашивать. Вся мощь цивилизации, вся индустрия работает на это с КПД паровой машины начала девятнадцатого столетия. Потому что идеальный потребитель индустрии удобств и развлечений (которые все больше «уходят» в сферу информационных технологий) не должен обладать никакой ценностной рефлексией, что, конечно, - редкость, и реальные носители этой «добродетели» не могут не вызвать неподдельного восхищения.

Подведем краткие итоги. Интуиции метафизиков и теологов (символическое удвоение мира) подтверждается опытом переживания. Профанная среда - преимущественная сфера присутствия, и об этом следует всегда помнить. Для облегчения удела разумно было бы выработать правила жизни в профанной среде. Это - отдельная тема, но одно из правил вырисовывается довольно отчетливо: первичны релевантные (практически необходимые) дела. При всей современной путанице с понятием «необходимый» они опознаются легко: это те дела, сбрасывая которые с плеч, ощущаешь катарсис.

 

Список литературы

1. Акунин-Чхартишвили. Аристономия: роман / Акунин-Чхартишвили. - М.: «Захаров», 2017. - 544 с.
2. Батурин, С.П. Государство и православная церковь в колонизационных процессах Сибири на рубеже XIX - XX веков / С.П. Батурин // Социогуманитарный вестник. - 2017. - № 1(17). - С. 132-140.
3. Бёрджесс, Э. Заводной апельсин: роман; Трепет намерения: роман / Э. Бёрджесс. - М.: ТЕРРА, 2000. - 384 с.
4. Борисова, М.В., Мусохранов, А.Ю., Сидорова, Н.А. Использование элементов фитнес направлений на занятиях по физической культуре, и их психоматическое влияние на студенток, отнесенных к специальной медицинской группе / М.В. Борисова, А.Ю. Мусохранов // Современный ученый. - 2018. - № 1. - С. 6-8.
5. Девяткин, Г.Т., Сигарева Е.В. Изучение социальных проблем региона как необходимое условие формирования рыночных отношений / Г.Т. Девяткин, Е.В. Сигарева // Историческая и социально-образовательная мысль. - 2018. - Т. 10. - № 1. - С. 107-113.
6. Кисляков, М.М. Региональный политический маркетинг как составная часть публичной политики / М.М. Кисляков // Вестник Воронежского государственного университета. Се-рия: История. Политология. Социология. - 2017. - № 2. - С. 45-48.
7. Мелешкова, Н.А., Урусов Г.К. Педагогическое сопровождение формирования здорового образа жизни студентов в воспитательно- образовательном процессе вуза / Н.А. Мелешкова, Г.К. Урусов // Вестник Кемеровского государственного университета культуры и искусств. - 2017. - № 39. - С. 195-201.
8. Пелевин, В.О. Синий фонарь / В.О. Пелевин. - М.: Текст, 1991. - 317 с.
9. Попова, Н.С., Егорова, Т.Ю. Градостроительство и архитектура Кемерова 1920 - 1930-х годов: идеи, теории, имена: монография / Н.С. Попова, Т.Ю. Егорова. - Кемерово: Кемеров. гос. ин-т культуры, 2018. - 168 с.
10. Сигарёва Е.В., Попов С.И., Батурин С.П. Пространство экологической культуры, традиция и инновация / Е.В. Сигарева // Вестник Кемеровского государственного университета культуры и искусств. - 2016. - № 36. - С. 82-89.
11. Фаулз, Д. Волхв: роман / Д. Фаулз. - М.: Независимая газета, 1993. - 736
12. Фаулз, Д. Коллекционер: роман, повесть / Д. Фаулз. - СПб.: Сев.-Запад, 1993. - 383 с.
13. Хайдеггер, М. Бытие и время / М. Хайдеггер. - М.: Академ. проект, 2015. - 460 с.
14.Эко, У. Маятник Фуко / У. Эко. - СПб.: Симпозиум, 1998. - 764 с. 15.Элиаде, М. Под тенью лилии: Избр. произв. / М. Элиаде. - М.: Энигма, 1996. - 864 с.

Источник: Научно-практический журнал «Социогуманитарный вестник» № 1(18). 2018.


Категория: Культура. Общество. Психология | Добавил: x5443 (24.05.2019)
Просмотров: 22 | Теги: дом, переживание | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2019 Обратная связь