Понедельник, 05.12.2016, 07:30
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » История. Философия

ТРУДНЫЕ ГОДЫ «ПЕКИНСКОГО БРАТСТВА»: ИЗ ИСТОРИИ ТРИНАДЦАТОЙ РОССИЙСКОЙ ДУХОВНОЙ МИССИИ В ПЕКИНЕ

А.В.Даньшин

ТРУДНЫЕ ГОДЫ «ПЕКИНСКОГО БРАТСТВА»: ИЗ ИСТОРИИ ТРИНАДЦАТОЙ РОССИЙСКОЙ ДУХОВНОЙ МИССИИ
В ПЕКИНЕ

Статья знакомит с неизвестными страницами истории тринадцатой Российской духовной миссии в Пекине. Основное внимание уделено анализу неопубликованных секретных писем начальника миссии П.И. Кафарова, раскрывающих сложные взаимоотношения между некоторыми из её участников.

Ключевые слова: Российская духовная миссия, Китай, П.И. Кафаров, М. Д. Храповицкий.

 

В 2015 году исполняется 300 лет со дня начала работы в Пекине Российской духовной миссии, ставшей на многие годы не только неофициальным дипломатическим представительством России в Китае, но и главным центром по изучению этой страны русскими исследователями. Именно участники этих миссий, среди которых такие выдающиеся востоковеды как Н.Я. Бичурина, П.И. Кафаров и В.П. Васильев, а также И.К. Россохин, А.Л. Леонтьев, П.И. Каменский, З.Ф. Леонтьевский, Г.М. Розов, КА. Скачков и др., первыми открыли для России богатую и самобытную культуру китайского народа. Однако имена далеко не всех первых русских исследователей, достойных быть названными среди тех, кто внёс огромный вклад в
отечественное и мировое китаеведение, известны нашим современникам. Огромный пласт научного наследия участников российских духовных миссий в Пекине до сих пор не опубликован, оставаясь доступным лишь в качестве архивных материалов, нередко требующих сложной и трудоёмкой работы по их дешифровке. В полной мере это относится и к трудам участников 13-й духовной миссии (18491859 гг.), рукописи которых насчитывают около 11 000 листов (22 000 страниц), из которых опубликовано к настоящему времени не более 1/5. Всё опубликованное принадлежит перу П. И. Кафарова (1817-1878 гг.) и К.А. Скачкова (1821-1883 гг.), за исключением двух небольших работ, одна из которых написана врачом миссии С.И. Базилевским (1822-1878 гг.), а другая студентом М.Д. Храповицким (18231860 гг.). В тоже время в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ, г. Москва) хранятся более одной тысячи рукописных листов, по- свящённых изучению С.И. Базилевским китайской традиционной медицины и исследованиям М.Д. Храповицкого по истории государства и права Китая. Особый интерес представляют выполненные М.Д. Храповицким переводы разделов о законодательстве, содержащихся в официальных китайских династийных историях. Эту «юридическую подборку», состоящую из разделов летописных хроник, озаглавленных «Трактаты о наказаниях» («Син фа чжи» (И Й М.Д. Храповицкий планировал сначала объединить под заголовком «Об уголовных наказаниях», а в окончательном варианте назвал «Материалы для истории уголовного законодательства в Китае» [19, л. 35]. Однако данный труд, который молодого исследователь считал главным результатом своей научной деятельности в Китае, так и не был им опубликован, поскольку подготовкой своих рукописей к печати участники русских духовных миссий в Пекине занимались, как правило, лишь накануне выезда в Россию или уже после приезда на родину, а преждевременная смерть М.Д. Храповицкого вскоре после возвращения из Китая помешала осуществлению его планов. Понимая исключительную важность этого уникального труда, материал начал готовить к публикации товарищ М.Д. Храповицкого по российской духовной миссии в Пекине К.А. Скачков [17, с. 157], однако в связи с большой занятостью на дипломатической службе, а также трудностью прочтения рукописи, которая написана очень мелким и сложным для понимания почерком, эта работа также не была завершена. Публикация нескольких дешифрованных нами листов этой рукописи [3, с. 144-160] показала, что её полное издание представляло бы из себя книгу объёмом не менее 80 печатных листов, что по юридической тематике уступает лишь сделанному Н.Я. Бичуриным переводу «Свода узаконений Великой династии Цин» (<<Да Цин хуэй- дянъ»), но также до сих пор полностью неопубликованному. Поскольку в настоящее время существуют переводы на европейские языки лишь нескольких «Трактатов о наказаниях», публикация переводов на русский язык юридических разделов из всех без исключения династийных хроник предоставит современным исследователям новые уникальные материалы для исследования традиционного китайского права, что станет возможным благодаря таланту и удивительной работоспособности студента 13-й российской духовной миссии в Пекине М.Д. Храповицкого. Однако имя этого человека до последнего времени известно было только узкому кругу специалистов, да и то лишь в связи с его участием в составлении официального текста на китайском и маньчжурском языках знаменитого Тяньцзиньского трактата (1858 г.) между Россией и Китаем, а в научной литературе неправильно указывался даже год его рождения .

В тоже время открытие новых неизвестных страниц истории российских духовных миссий в Пекине, в том числе и частной жизни её участников, заслуживает не меньшего внимания, чем изучение их научного наследия или православной миссионерской деятельности. Об этом ещё в начале XIX в. говорил в своей вступительной статье к сборнику «Материалы для истории Российской духовной миссии в Пекине» выдающийся русский исследователь Средней Азии Н.И. Веселовский, особо подчёркнув, что, поскольку миссия «оказала русскому правительству такую великую услугу в деле сношения с Китаем и способствовала такому успеху в области изучения нами китайского народа, его языка и литературы», то «всякий, ещё не обнародованный источник, служащий к уяснению прошлого этой миссии, необходимо должен возбуждать интерес, как в смысле историческом, так и в смысле бытовом» [6, с. I]. Однако осуществлённая им публикация малоизвестных ранее фактов повседневной жизни участников первых пекинских духовных миссий, в основе которой лежали, прежде всего, рукописные материалы «первого историографа пекинских миссий» [6, с. VI-VII] иеромонаха 4-й духовной миссии (1744-1755 гг.) Феодосия Сморжевского, оказалась настолько шокирующей, что вызвала у многих современников отрицательную реакцию. Как можно было читателю не возмутиться, когда он, к примеру, узнавал, что начальник 6-й миссии (1771-1781 гг.) Николай Цвет «пил очень много вина» [6, с. 29], а подчинённые начальника 7-й миссии (1781-1794 гг.) Иоакима Шишковского, выйдя «из послушания у своего начальника, уклонились во всякие непорядки, пьянство, мотовство и драки с китайцами», поэтому он «бивал их за развратные поступки, но и они его взаимно били» [6, с. 32]. Не могло также не вызвать негодования поведение начальника 8-й миссии (1794-1807 гг.) Софрония Грибовского, который у своих подчинённых «в виде наказания удерживал за несколько годов их жалование и тем доводил их терпеть величайшую бедность» [6, c.V], или руководителя 11-й миссии (1830-1840 гг.) Вениамина Морачевича, который «был хитрый и самовластный монах» и «хотел смотреть на миссионеров, как на своих слуг», а когда его отстранили от должности и на его место был назначен Аввакум Честной, который хотя и «был редкий человек по благородству и по глубокому изучению Китая и по светлой мысли в голове», однако «сам сказывал стихи, которые ему сочинили ещё в Академии светскому студенту, когда он носил ещё имя Дмитрия: «не Дмитрия ты Донской, не Дмитрий Самозванец, а Дмитрий ты Честной и пьяница из пьяниц» [6, с. 48-49]. Не отличалась также благочинием и 12-я миссия (1840-1849 гг.) при его начальнике Поликарпе Тугаринове, который, по словам знаменитого китаеведа В.П. Васильева (1818-1900 гг.), «будучи умным и, нельзя сказать, что необразованным человеком, был несносен по своему взбалмошному, раздражительному характеру и капризам; то он вдруг ласков и вдруг через несколько минут смотрит на того же человека, как на лакея» [6, с. 50], что почувствовал на себе и сам В.П. Васильев, отметивший в своей автобиографии то тяжёлое душевное состояние, которое часто возникало у него в Пекинской миссии, где «конечно, тут уже не секли, не били, но бывает нечто худшее: притеснения, унижения!» [Цит. по: 2, с. 136]. Особенно нетерпимой сложилась ситуация в пекинской миссии, возглавляемой будущим корифеем отечественного китаеведения Н.И. Бичуриным (о. Иакинфом), которого после возвращения из Пекина приговорили к вечному поселению на Валаам [4, с. 54].

Не меньше фактов недостойного поведения было и среди рядовых членов миссии в Китае, которым «ничего не стоит своего начальника архимандрита самым поносным и бесчестнейшим образом при тамошних гражданах обругать в глаза» [6, с. 59], а он, не имея никаких реальных рычагов влияния на своих подчинённых, и сам «яко беспомощный и беззащитный человек не токмо ничего сделать не может, но напротив принуждённым себя находит сам претерпевать от них нападения и несказанные оскорбления» [6, с. 62]. Подобное поведение россиян было, по мнению одного из миссионеров, серьёзным препятствием в обращении китайцев в святую веру, поскольку они начитали думать, что «русская вера есть худая, которая де своих последователей не научает ни благочинию, ни доброму порядку» [6, с. 60].

Проблемы и конфликты личностного характера не обошли и 13-ю Российскую духовную миссию, небольшой коллектив которой её начальник архимандрит Палладий (П.И. Кафаров) почти с отеческой теплотой называл «пекинским братством нашим» [7, л. 10; 13, л. 15]. О развитии одного из нерядовых конфликтов внутри это «братства» можно проследить по неизвестным до настоящего времени секретным письмам личного характера П.И. Кафарова на имя директора Азиатского департамента МИД России Н.И. Любимова. Правда, конфликт этот не имеет никакого отношения к подобным фактам недостойного поведением членов миссии, которых, пожалуй, и не могло быть при П.И. Кафарове, отличавшимся, по свидетельствам многих современников, такими высокими нравственными качествами, что его «нельзя было не полюбить с уважением, который никогда никого не обидит и которого никто не захочет обидеть или оскорбить» [18, с. 209]. Тем не менее конфликт произошёл и, кроме самого П.И. Кафарова, в него оказались втянутыми двое светских участников миссии, характер которого был, по словам П.И. Кафаров, «в сущности, благороден» [14, л. 7]. Необычность ситуации заключалось в том, что все участники этого конфликта были людьми интеллигентными, честными и благородными, и поэтому, несмотря на его достаточно длительный и болезненный характер, он не перешёл ту черту, когда его нельзя было уже завершить, если и не мирным путём, то хотя бы «мирным сосуществованием». Более того, воспоминания об этом конфликте как о «печальном памятнике самых чёрных дней» его жизни [14, л. 22], не помешали П.И. Кафарову рекомендовать студента М.Д. Храповицкого в качестве главного драгомана на переговорах графа Е.В. Путятина с цинским правительством в ходе подготовки и подписания российско-китайского Тяньцзиньского трактата о мире и дружбе [1, с. 25], а также представить его в своём официальном отчёте по возвращении на родину «деятельным участником при означенных переговорах». Именно такие слова содержались в письме директора Азиатского департамента МИД России Е.П. Ковалевского на «высочайшее имя» о результатах многолетней работы 13-й Российской духовной миссии в Пекине, где предлагалось назначить коллежскому асессору Храповицкому пожизненную пенсию в размере 700 руб., которая по своему размеру уступала лишь пенсии начальника миссии и равнялась пенсии имевшего более высокий классный чин врача миссии С.И. Базилевского, что и было одобрено императором его личной подписью и резолюцией «Исполнить» [8, л. 1].

Главными причинами непростых личных отношений, которые нередко возникали среди участников сугубо мужского коллектива пекинских миссий, несомненно, являлась их оторванность на многие годы от своих родных и близких, а также необычайно сложные бытовые и климатические условия, в которых вынуждены были работать миссионеры, ведя достаточно замкнутый образ жизни на практически закрытой для местного населения территории. Вот как описывал, например, в своём донесении в Азиатский департамент МИДа руководитель 10-й духовной миссии (1821-1830 гг.) Аввакум Честной бытовые условия жизни миссионеров: «Студентские комнаты узки и тесны, неудачны для занятий с учителями, зимою опасны для здоровья. Нельзя прислониться ни к одной стене - иначе сырость и холод проникнут во все кости, и ревматизм, здесь столь обыкновенный, - неизбежен... В зимнее время ноги постоянно страждут от жару, а плечи и спина - от сырости и холода» [Цит. по: 16, с. 15]. Такие условия, которые провоцировали различные заболевания и, прежде всего, туберкулёз, смогли выдержать лишь шестеро из десяти участников тринадцатой миссии [1, с. 22; 17, с. 361]. Всего же, по нашим подсчётам, из Пекина на родину не вернулись сорок два миссионера, т.е. почти каждый третий из участников первых четырнадцати российских духовных миссий, причём всем им не было и сорока лет. Несмотря на то, что «угнетённое состояние духа по случаю смерти. понижало здоровье и работоспособность членов Миссии», а одно только воспоминание о строгом предписании, полученном из Азиатского департамента, когда в Китае началась гражданская война, даже «в случае резни не прокидать имущества Миссии, как будто оно было ценнее жизни самих миссионеров. бросало в дрожь и теребило развинченные нервы» [1, с. 25], М.Д. Храповицкий не оставил своей ежедневной кропотливой работы по переводу китайских исторических хроник, а также выполнению обязанностей псаломщика. Хотя давалось это не без больших физических и моральных усилий, что не могло не отразиться на его психологическом состоянии, терзаемом постоянными болезнями, начавшими преследовать М. Храповицкого ещё по пути в Китай летом 1849 г. и не прекращающимися более года [7, л. 8]. Лишь к осени 1850 г. П. Кафаров смог сообщить в своём письме бывшему приставу этой миссии, а на тот момент заместителю директора Азиатского департамента Е.П. Ковалевскому, что М. Храповицкий «пользуется совершенным здоровьем», однако для поддержания его хорошего самочувствия «железную печку Вашу я отдал пока Михаилу Данииловичу» [7, л. 10], что лишний раз показало участникам миссии об искренней заботе её начальника о своих подчинённых. Казалось бы, только один этот факт должен был стать залогом будущего доверия между теми, кого судьба объединила на многие годы в одном коллективе для решения важной и ответственной задачи по развитию и укреплению культурного и общественно-политического диалога двух крупнейших мировых цивилизаций, однако в дальнейшем этого не произошло.

Не сбрасывая со счетов убеждение начальника миссии в том, что «главною причиною размолвки, как и всех случающихся здесь неприятностей, есть скука, и что если бы мы в ту пору получили из России почту, то под животворным влиянием отечественных вестей, наши несогласия рассеялись, как дым» [14, л. 5 об. 6], были, по нашему мнению, и другие причины тянувшегося почти два года конфликта между П.И. Кафаровым, с одной стороны, а также М.Д. Храповицким и С.И. Базилевским, с другой. Определённые выводы напрашиваются, например, после знакомства с некоторыми биографическими фактами участников конфликта. Если биография П.И. Кафарова изучена достаточно хорошо (хотя наши материалы раскрывают новые неизвестные факты его жизни), то все доступные сведения о враче миссии С.И. Базилевском и студенте той же миссии М.Д. Храповицком фактически исчерпывались, до последнего времени, лишь несколькими страницами знаменитой работы П.Е. Скачкова «Очерки истории русского китаеведения», написанной почти сорок лет назад и изданной также недавно на китайском языке [17, с. 156-157; 166167; 326; 433-434]. В биографиях всех троих есть много общего. Все они вышли из духовного сословия и получили православное духовное образование. П.И. Кафаров и С.И. Базилевский обучались сначала в духовных училищах, а затем закончили духовные семинарии, обучение в которой прошёл также и М.Д. Храповицкий. Для получения высшего образование С. Базилевский поступил в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию (с 1881 г. - Военно-медицинская академия) и, окончив её с серебряной медалью и степенью магистра, уже через два года защитил (в возрасте двадцати шести лет) докторскую диссертацию по хирургии, а М.Д. Храповицкий - в Санкт-Петербургскую духовную академию, досрочно завершил в ней обучение с присвоением степени магистра богословия. П.И. Кафаров также два года учился в Санкт-Петербургской духовной академии, но, так и не завершив обучение, отбыл в Китай в составе 12-й Российской духовной миссии. Имеющиеся в нашем распоряжении документы не позволяют говорить о наличии у П.И. Кафаро- ва высшего образования , в то время как согласно Постановлению Синода «О требованиях к кандидату на должность начальника миссии» высшее духовное образование является для него обязательным, к тому же, начиная с конца XVIII в., предпочтение при назначении на эту должность отдавалось кандидатам богословия. Кроме этого, к моменту назначения на должность начальника миссии, священнослужитель должен был иметь монашеский чин архимандрита, а также достичь возраста сорока лет, что считалось показателем наличия у него необходимого жизненного опыта, зрелости ума и твёрдости убеждений [9, с. 1028]. Палладию Кафарову, когда он был возведён в сан архимандрита и назначен начальником 13-й Российской духовной миссии в Пекине, исполнилось только тридцать два года [1, с. 20], в то время как П.А. Тугаринов, к примеру, стал начальником предыдущей (двенадцатой миссии) в 41 год, а П.И. Каменский возглавил десятую миссию в 56 лет. Если такие формальные требования, как возраст и образование, не стали серьёзной преградой для Азиатского департамента, учитывая настоятельное ходатайство начальника двенадцатой миссии архимандрита Поликарпа о назначении своим преемником именно П.И. Кафарова, а также то обстоятельство, что эти требования установлены были духовным учреждением, а не Министерством иностранных дел, то для С.И. Базилевского и М.Д. Храповицкого это не могло не стать лишним поводом недоверия к своему руководителю. Хотя они никогда не ставили под сомнение формальные права и полномочия П.И. Кафарова как начальника миссии и не было с их стороны ни одного случая невыполнения его распоряжений и даже личных просьб, однако, будучи достаточно близкими к нему по возрасту, а также чувствуя своё превосходство в уровне образования, они нередко довольно скептически относились к его методам руководства коллективом, считая их чересчур мягкими и поэтому не всегда эффективными, что признавал, отчасти, и сам П.И. Кафаров, не считая, тем не менее, «нужным отступать от своего миролюбивого способа» [14, л. 4, 22]. Но именно такую линию поведения начальника миссии, которую он назвал в другой раз «миролюбивой методой обращения», и не поддерживали С.И. Базилев- ский и М.Д. Храповицкий. Одним из примеров их несогласия с подобной политикой П. Кафарова явилась занятая им позиция в связи обращения к нему С. Базилевского «с просьбой провести следствие» по делу о нанесёнии ему членом миссии Михаилом Оводовым (о. Илларионом) оскорблении, выразившимся в том, что последний ложно упрекнул его в «нерадении к больным... и намекнул на тот случай, когда Доктор отказал ему, однажды, в лечении и лекарстве» [14, л. 22]. Поскольку начальник миссии не собрал совет для рассмотрения этой жалобы, С. Базилевский заявил П.И. Кафарову, что «он подозревает, будто о. Иеродиакон выразил в своём упрёке не свою», а его мысль [14, л. 5]. Объяснение архимандрита Палладия о том, что он не намерен собирать Совет миссии потому, что «в основании дела был случай частный, давний и сомнительный, и что подобное свидетельство повлекло бы поспешное обвинение о. Иеродиакона», конечно же, не устроило С. Базилевского, в чём он нашёл активную поддержку у М. Храповицкого, явившегося невольным свидетелем оскорбительного высказывания Михаила Оводова. Последствием этого события явилось то, что «чувство недоверия, или другое какое-либо, так глубоко запало в сердце г. Доктора, что он и г. Храповицкий, с тех пор, явно отделились от остальных своих собратий» [14, л. 5 об.].

Другие поводы для возрастающего отчуждения М. Храповицкого и С. Базилевского от всех остальных членов миссии не заставили себя долго ждать. Вот как эти события описывает А. Палладий:
«Незадолго до почты, были у нас на дворне истории, не стоящие быть опасными (дело началось с утайки одним слугой 3.000 м[едных] чохов), но принятые обоими членами миссии круто (дело случилось у них) и длившиеся несколько дней, к истинному моему огорчению. Истории эти кончились, как и должны были кончиться, ничем, без нужды встревожив подворье. Потом 30 мая в день Св. Троицы, г. Храповицкий прислал ко мне просьбу по новому делу, которую я прочёл с неописанным изумлением. г. Храповицкий просил меня, в этой бумаге, довести до сведения Аз[иатского] Департамента его покорнейшую просьбу о том, чтобы Департамент благоволил объявить ему, Храповицкому, причины, вследствие которых я не даю ему бумаг приходящих из России в Трибунал и отправляемых из Трибунала в Россию, для перевода. Из этого обстоятельства г. Храповицкий заключил, что я или не доверяю ему, или не желаю успехов в Маньчжурском языке, или полагаю, что с падением Маньчжурской династии, в Маньчжурском языке не предвидится надобности. Написав подобные вещи, г. Храповицкий взвёл на себя напраслину; потому что он изучил маньчжурский язык почти в совершенстве и конечно не нуждается в переводе бумаг, случающихся реже две или три в год и нисколько не касающихся Миссии. Впрочем, если бы он наперёд словесно выразил мне, что он считает это дело важным для себя, то мне ничего не состояло бы доставить ему подобное удовольствие. Но из словесных с ним объяснений по сему предмету, я убедился, что г. Храповицкий перевод бумаг имел только предлогом, в самом же деле, г. Храповицкий руководился в сем случае обычными подозрениями насчёт моего о нём мнения» [14, л. 6-6 об.].

В чём же, по мнению П.И. Кафарова, заключались подозрения М.Д. Храповицкого и С.И. Базилевского в отношении своего начальника, говорится в другом месте этого же письма»: «.может быть подстрекаемые спокойствием других членов Миссии, они возымели на меня подозрения, хотя не основательные, но, тем не менее, для них вероподобные; сущность этих подозрений заключается в том, что я будто бы, справедливо или нет, питаю к ним тайные недоброжелательства и несколько раз, даже при самих ходатайств о них пред Департаментом, тайными сообщениями, подрывал их репутацию пред Начальством. Эти жестокие сомнения свои они не однажды выражали мне лично и ясно. Я называю подозрения их вероподобными для них, по той причине, что, по мнению их, Начальник Миссии, имея за собой право донесений, в состоянии употребить оное во зло, когда он увлекается предубеждениями. Так как мои разуверения были, по-видимому, совершенно бесполезные, то я возложил всю надежду на то, что самый ход [событий] впоследствии обнаружит истину» [14, л. 4-4 об.].

Однако дальнейшие события ещё больше обострили конфликтную ситуацию в коллективе миссии. Развитие этого конфликта можно проследить с точки зрения лишь одного из его участников, поскольку все обнаруженные нами архивные материалы, где упоминаются эти события, представляют собой несколько писем П.И. Кафарова личного характера на имя директора Азиатского департамента Н.И. Любимова. Поскольку между ними сложились достаточно доверительные отношения ещё в период работы П.И. Кафарова в составе предыдущей (12-й) миссии, где Н.И. Любимов проходил службу в качестве пристава, Палладий Кафаров был уверен, что директор департамента выполнит его просьбу и оставит эти секретные письма исключительно «при личном сведении». В другом своём послании он также просил «.предать совершенному забвению настоящее моё секретное донесение, и не сообщать оного Приставу будущей Миссии», намереваясь «обычным кротким и миролюбивым образом действовавши, успокоить, если возможно, тревожные чувства двух моих сослуживцев» [14, л. 7 об.].

Для гарантии полной секретности эти письма были написаны специальными чернилами, которые были оставлены самим Н.И. Любимовым ещё для нужд 12-й миссии и предназначались, как правило, лишь для особых дипломатических сообщений [20, с. 190]. Особая секретность этих писем объяснялась, по-видимому, двумя основными обстоятельствами. Первым из них было искреннее желание Палладия Кафарова не навредить какими-либо скоропалительными мерами высокого начальства дальнейшей карьере С.И. Базилевского и М.Д. Храповицкого и сохранить для службы «достойных чиновников Азиатского Департамента» [14, л. 7 об.]. Вторым являлся особый характер некоторых содержащихся в них сведений, раскрытие которых могло бы осложнить контакты миссии с китайской Палатой по делам вассальных территорий (Лифаньюнь), которая считала российскую духовную миссию неотъемлемой частью своего государственного аппарата и осуществляла в связи с этим опеку над ней со стороны своих полицейских, административных и судебных органов [5, с. 22-23]. Поэтому перспектива выхода упомянутого в одном из писем П.И. Кафарова случая за пределы исключительной юрисдикции российской миссии никак не могла бы допущена начальником миссии.

«Ваше Превосходительство, мил[остивый] Государь Николай Иванович!
Сим особым письмом я счёл обязанностью довести до сведения Вашего об обстоятельствах, в роде тех, о которых я уже имел честь доносить с майской почтой, именно об отношениях моих к членам миссии Базилевскому и Храповицкому. После апрельских тревог, случились тревоги октябрьские. Сущность дела состоит в след[ующем]:
Со времени произвольного удаления этих членов Миссии от прочего общества нашего, я принял всевозможные меры, чтобы не тревожить их ничем; однакож они нашли повод к неудовольствиям в промахах самых ничтожных нашей дворни; жестокое и бесчеловечное обхождение их с ней довело, наконец, до того, что однажды в моё отсутствие, один из наших служителей (повар), разбитый ими до крови, осмелился оскорбить одного из них. По возвращении домой я сделал им письменное замечание о том, чтобы они для доброго имени Русского подворья, не прибегали к подобным мерам. Из-за этого замечания, они обвинили меня, бумагою, в том, будто я изволяю китайцам безнаказанно оскорблять русских, и грозили писать об этом в Департамент. Не знаю, исполнили ли они своё обещание. Я несколько раз приглашал всех других членов Миссии и просил у них совета, что мне делать с этими неугомонными умами, из коих один слишком < > на знатные связи, другой на личную свою необходимость. Члены Совета Миссии, сами крайне стеснённые странным поведением двух своих товарищей, не могли подать мне никакого совета. Итак, я порешил продолжать свою миролюбивую методу обращения, чтобы действительно не увлечь на недобрый путь людей нужных и умных. Желаю им всяческого счастья; охотно прощаю все личные оскорбления, которыми я с избытком осыпан ими в глазах всех остальных членов миссии; но не считаю нужным отступать от своего миролюбивого способа действовать и по отношению к китайцам, способу, который не нравится тем двоим членам Миссии. Пишу кратко, зная, до какой степени не уместны в настоящее время наши дрязги.
Этот случай совершенно расстроил мои душевные и телесные силы, и если бы не < > и тёплое участие других членов Миссии, то не знаю, в состоянии ли был бы я начать и окончить настоящую почту. У меня хранятся письма и записки, гг. Баз[илевского] и Храповицкого, как печальный памятник самых чёрных дней моей жизни, и между прочим просьба о том, чтобы я начал громкое уголовное дело в суде, против нашего повара, которого они сами довели до раздражённого состояния! Удивительно для меня и то, что теперь они, как ни в чём не бывало, не делают и помину о прежнем. Дай Боже, чтобы так было и до конца Миссии!, и с сею молитвою соединяю покорнейшую просьбу к Вашему Превосх[одительству] оставить настоящее сообщение при личном сведении Вашем, или судить меня по доносу тех членов Миссии; тогда, по крайней мере, я буду освобождён от отношения к ним и тем сохраню для службы чиновников.

С глубочайшим почтением к особе Вашего Превос[ходительст]ва, имею честь быть покорнейшим слугой.
05 Декабря 1854 г., Пекин    А. Палладий» [14, л. 22]

Описываемые события происходили на фоне сложнейшей политической обстановки в Китая, когда в стране шли сразу две войны - гражданская и «вторая опиумная», задержав в связи с этим прибытие очередной миссии почти на четыре года , что ещё больше усилило разногласия среди членов «пекинского братства», в связи с чем М.Д. Храповицкий обращается к министерскому начальству с просьбой вернуться в Россию, объясняя своё желание тем, что «ожидания и надежды его могут. не осуществиться» [11, л. 29 об.]. Понимая, что такое решение явилось, прежде всего, следствием сложных условий жизни и тяжёлых личных переживаний, связанных со смертью сначала его товарища по Санкт-Петербургской духовной академии Н.И. Успенского , а через два года и его друга Н.И. Нечаева, с которым он сблизился в связи с совместной работой по заведыванию всей хозяйственной частью миссии [1, с. 22; 17, с. 361], а также общими научными интересами в исследовании китайского законодательства [1, с. 22; 11, л. 24], Палладий Кафаров в личных беседах с ним, «не имея, - по его словам, - никакого права и полномочия входить в чувства и желания» М.Д. Храповицким [11, л. 29], убеждает его, в интересах общего дела, отказаться от этого опрометчивого шага и в соответствии с утверждённым планом научных работ продолжить свои «изыскания о гражданском и уголовном законодательствах Китая в исторических памятниках его» [11, л. 24]. Докладывая вскоре в Азиатский Департамент МИД о ходе выполнения миссионерами плана их научных изысканий, П.А. Кафаров отмечал, что «дела членов миссии. идут быстро и успешно и я молю, чтобы и на будущее время они исключительно посвятили дела свои полезным занятиям, плоды которого совершенно могут принести честь миссии». В этом же донесении говорилось, что студент М. Храповицкий «заблаговременно рассудил и изъявил непременное желание довести до сведения Азиатского Департамента о своих занятиях непосредственно», что не являлось обычной практикой и было продиктовано, по-видимому, опасением «непризнания и недооценки его достоинств» начальником миссии [12, л. 15, 18 об.]. Чем бы ни объяснялся этот шаг М.Д. Храповицкого, современные исследователи получили в связи с этим обстоятельством хорошую возможность увидеть достаточно подробный отчёт о его основных научных результатах за первые пять лет пребывания в Китае.

«Министерства иностранных дел в Азиатский Департамент члена П.Д.М. коллежского асессора Михаила Храповицкаго покорнейшее донесение < > о занятиях в 1854 г.

Окончив перевод отделов «об уголовных законах» по 24-м китайским историям, я для большаго практического усовершенствования в китайском языке и в переводах с русского на маньчжурский, приступил к переводу: на маньчжурский язык - сочинения Устрялова: история царствования Г[осударя] императора Николая I-ro, и на китайский язык - книги: об обязанностях христианина, составленной протоиереем Баженовым; тот и другой перевод доведены мною в 1854 г. до половины; когда весь труд будет закончен, то займусь переводом - одного с маньчжурского на китайский - другого с китайского на маньчжурский.

Для точнейшего изучения как маньчжурского, так и китайского языков, я занимался переводами с китайского языка на маньчжурский указов и докладов, обна- родываемых в Пекин[ской] Газете, что намерен продолжить и в настоящем году. При этом для большаго ознакомления с терминами казенного языка (чэнъ-юй) и вместе [с тем] для изучения законов я читал полное Уложение, изданное настоящею династиею на китайск[ом] и маньчжур[ском] яз[ыках]. При чтении сделан мною выбор фраз, неизменно употребляемых в казенном языке; выбранные так[им] образом фразы я располагаю по отделениям, существующим при 6-ти министерствах. Если другие мои занятия позволят, то постараюсь, сколько сумею, перевести эти фразы на русский язык, равно как и фразы, собранные мною в предшествовавшие три года при чтении 6-ти свящ[енных] китайских книг с маньчжурским переводом.

Кроме того, я каждодневно должен упражняться в маньчжурском разговоре. С китайского яз[ыка] я переводил на русский собственноручные записи одного чиновника, долго жившего на должности в Цицихаре, Хэй-лунъ-цзянской губернии; интерес записок и близость предмета по отношению к России заставил меня спешить [с] окончанием перевода; хотя в настоящее время перевод приведен мною к концу, но я не могу отправить его этою почтою, как потому, что желал бы дополнить некоторые сведения по справке с другими источниками, каких теперь нет у меня под рукою, так и потому, что пересмотр перевода и переписка требуют немало времени. Кроме этого, я занялся переводом отдела из Уложения министерства финансов - под заглавием: «постановления о монетах», этот перевод окончен будет нынешним летом. За исключением занятий переводами, для приобретения навыка в разных родах китайской литературы, более нужных для меня по моему назначению, я преимущественно читал исторические и географические сочинения, и промежутками только - стихотворческие.

В настоящем 1855 году я предполагаю окончить:
а) перевод с русского на маньчжурск[ий] и китайский поименованные выше сочинения; б) перевод из действующего ныне Уложения министерства финансов отдела: «постановления о монетах», и в) перевод из 24 историй исторических указаний о монетной системе в Китае. Эти занятия будут заключением 6-ти летнего срока пребывания миссии в Пекине; но так как теперь срок, по воле Правительства, продолжен, то о дальнейших моих занятиях я долгом считаю своевременно покорнейше довести до сведения Азиатского Департамента.

Март 1855 г. М. Храповицкш» [12, л. 14-14 об.]

В последующие годы, по рекомендации П.И. Кафарова, М.Д. Храповицкий перевёл на маньчжурский язык «Записки об Амурской области», а также ещё одно популярное в России историческое исследование профессора Санкт-Петербургского университета Н.Г. Устрялова, посвящённое периоду царствования Петра I. Однако наибольший интерес у М. Храповицкого вызывали переводы китайских источников и, прежде всего, династийных историй, работу с которыми он не прекращал ни на один день, зная, что не так уж много времени отведено было ему судьбой. Поэтому, когда из Азиатского Департамента МИД поступило в адрес светских членов миссии настоятельное предложение в целях «особого назначения для Японии» приложить максимум усилий в совершенствовании письменного китайского языка, М. Храповицкий оказался единственным, кто ответил, что «хотя по долгу и признательности он должен бы принять предложение начальства, но. намереваясь заняться окончанием прежде начатых трудов. опасается внять призыву начальства» [12, л. 15]. Члены миссии прекрасно понимали, что «особое назначение для Японии» означало подготовку к возможному их участию в качестве драгоманов на предстоящих переговорах вице-адмирала Е.В. Путятина с японскими властями. Недостаток в профессиональных переводчиках с японского языка российский посланник восполнял специалистами в китайском, признанными знатоками которого у него служили участники прежних российских духовных миссии в Пекине И.А. Гошкевич (1814-1875 гг.) и Д.М. Честной (1801-1866 гг.). Но с отъездом летом 1854 г. Д. Честного (арх. Аввакума) в Санкт-Петербург потребовалась замена. Не без оснований полагая, что именно он может оказаться наиболее подходящей кандидатурой на это место, что не только нарушит все его научные планы, но и продлит его срок пребывания на Дальнем Востоке, М. Храповицкий в качестве ещё одного аргумента своего решения указал отсутствие «в себе достаточных способностей для полного изучения письменного китайского языка», вызвав тем самым у П.И. Кафарова чувства недоумения и досады, не без оснований посчитавшего его ответ следствием существующих между ними разногласий. Ведь ещё в Санкт-Петербурге, на первых занятиях по китайскому языку, которые с будущими членами 13-й миссии проводили участники предыдущих пекинских миссий Аввакум Честной, Г.М. Розов и даже основоположника русского научного китаеведения Н.Я. Бичурин [17, с. 155, 325 (прим. 51)], проявился уникальный талант М. Храповицкого, которого П. Кафаров отметил как «образец даровитости в изучении разговорного и книжного языка», подчеркнув, что это относится «как к китайскому, так и маньчжурскому языку» [11, л. 27]. А уже через два года в своём донесении из Китая в Азиатский Департамент, признавая тот факт, что все члены миссии говорят и читают по-китайски лучше его самого, П. Кафаров вновь особо выделил М. Храповицкого, который «при его редких дарованиях и необыкновенной способности к изучению языков» в очень короткий срок «до такой степени успел в занятиях., что в состоянии говорить и писать по-маньчжурски правильно и без помощи учителя» [11, л. 29 об.]. В одном из последующих своих донесениях П. Кафаров уже отмечал, что студент Храповицкий «изучил маньчжурский язык почти в совершенстве» [14, л. 6 об.], при этом «не только не оставляет занятия письменным китайским языком, но надеется в скором времени приобрести почти совершенный навык к нему, - что, по моему мнению, не невозможно» [12, л. 15].

Читая это донесение, а также другие официальные или частные письма начальника 13-й Российской духовной миссии в Пекине, можно увидеть, что в отношении своих коллег он никогда не питал «тайных недоброжелательств», в чём обвиняли его С.И. Базилевский и М.Д. Храповицкий, а напротив, всегда старался подчеркнуть все их наиболее положительные личные качества и отметить лучшие научные достижения, что лишний раз говорит об исключительно высоких нравственных началах человека, на плечах которого лежал груз огромной ответственности за успешное завершение многолетних усилий всех членов «пекинского братства» и, надо отдать должное П.И. Кафарову, что с этой сложной задачей он успешно справился. Как достойно справился он и с конфликтом, который тяжёлые воспоминания хотя и оставил свой глубокий след, однако, ушёл на второй план перед осознанием своей ответственности за судьбы двух талантливых и благородных людей с чересчур «неугомонными умами», которым он дал, в одном из писем, такую характеристику:

«Что касается до моих личных чувств к ним, то я очень благодарен г. Доктору за медицинское попечение его обо мне и членах Миссии; а г. Храповицкий, один из даровитейших и трудолюбивейших членов Миссии, отличается необыкновенным прилежанием, успехами и ревностным исполнением, как обычных своих обязанностей, так и поручений, какие случались от меня. Это мой искренний и совестный отзыв о них. и я надеюсь, что с возвращением в отечество наши неудовольствия исчезнут как тяжёлый сон и нам даже совестно будет вспоминать о них [14, л. 7]».

Подводя итоги проведённого исследования, в том числе анализа неопубликованных секретных писем начальника 13-й Российской духовной миссии в Пекине П.И. Кафарова можно отметить, что:

1) вопросы личных взаимоотношений среди участников российских духовных миссий в Пекине заслуживают не меньшего внимания, чем изучение их научного наследия или православной миссионерской деятельности, поскольку не только открывают неизвестные страницы жизни её участников, но и позволяют лучше оценить тот человеческий и творческий подвиг, который они совершили в деле укрепления культурных и политических связей между Россией и Китаем;

2) возникающие в коллективах российских духовной миссии конфликты, основными причинами которых были необычайно сложные бытовые и климатические условия, в которых вынуждены были работать миссионеры, не помешали им успешно выполнять свои служебные обязанности по изучению культуры величайшей дальневосточной цивилизации, в том числе созданных в ней уникальных государственно-правовых институтов;

3) поскольку в конфликте между П.И. Кафаровым и двумя светскими участниками миссии участвовали люди образованные и благородные, он не вышел за рамки их внутренних проблем, в связи с чем не только удалось сохранить добрые человеческие отношения внутри коллектива «пекинского братства», но и избежать возможного нежелательного участия в нём официальных китайских властей в лице китайской Палаты по делам вассальных территорий (Лифаньюнь);

4) «миролюбивая метода», которой начальник миссии придерживался в личных отношениях с коллегами, не могла не дать свои положительные результаты, одним из примером которых явился выполненный М.Д. Храповицким перевод на русский язык «Трактатов о наказаниях» из всех китайских династийных историй, что до сих пор не удалось ещё никому повторить, а также его активное и плодотворное участие вместе с П.И. Кафаровым в важнейших для России переговорах с циньским правительством по подписанию Тяньцзиньского договора о мире и дружбе.

Список литературы

1. Авраамий (архим.). Русская Православная Миссия в Китае. Исторический очерк и современное состояние // Китайский благовестник: [Орган Российской духовной миссии в Китае]. Год XII. Вып. 9/12. Пекин: Тип. Успенского монастыря при Русской Духовной Миссии, 1916. С. 4-43.
2. Валеев P.M., Федорченко Р.Г. Казанское университетское китаеведение и B. П. Васильев в Пекинской духовной миссии // Вестник Казанского государственного университета культуры и искусств, 2013. № 1. С. 131-138.
3. Даньшин А.В. Государство и право киданьской империи Великое Ляо. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. 182 с.
4. Дацышен В.Г. Христианство в Китае: история и современность. М.: Научно-образовательный форум по международным отношениям, Москва, 2007. 240 с.
5. Лапин П.А. Палата по делам вассальных территорий (Лифаньюань) в системе российско-китайских отношений: середина XVII - середина XIX вв.: Авто- реф. диссертации... канд. ист. наук: 07.00.03. Москва, 2011. 26 с.
6. Материалы для истории Российской духовной миссии в Пекине. Изданы под ред. Н.И. Веселовского. Вып. I. С.-Петербург: Типография Главного Управления Уделов, 1905. 72 c.+VII.
7. Материалы о формировании 13-й миссии и пути её следования в Пекин (07 февр. 1848-19 ноября 1870) // ОР РНБ. Ф.1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 2. Ед. хр. № 38.13 л.
8. О возвращении в Россию и назначении пенсии членам 13-й миссии // ОР РНБ. Ф. 1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 1. (Виктор) Святин Л.В. Ед. хр. № 134. 27 л.
9. Осьмакова О.Н. Формирование материальной базы миссионерской деятельности РПЦ в Китае в середине XVIII - начале XIX века: проблемы и способы нормативного обеспечения // Актуальные проблемы российского права, 2014. № 6.
C. 1028-1030.
10. Палладий (Кафаров) архим. Начальник миссии. Донесение в Азиатский Департамент МИД о смерти студента миссии Николая Ивановича Успенского, последовавшей. Пекин // ОР РНБ. Ф.1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 1. Ед. хр. 146. 1 л.
11. Палладий (Кафаров), архим. Нач. 13-й миссии. Донесения (21) в Азиатский Департамент МИД о внутренних делах мисси и событиях в Китае. Пекин // ОР РНБ. Ф. 1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 2. Ед. хр. 48. 29 л.
12. Палладий (Кафаров) архим. Начальник миссии. Донесения (6) в Азиатский Департамент МИД о военных действиях в Китае и занятиях членов миссии. Пекин // ОР РНБ. Ф. 1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп.1. Ед. хр. № 134. 27 л.
13. Палладий (Кафаров) архим. Начальник миссии. Донесения (10) директору Азиатского Департамента МИД Н.И. Любимову о внутренних делах миссии и о событиях в Китае. Пекин // ОР РНБ. Ф. 1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 1. Ед. хр. № 140. 18 л.
14. Палладий (Кафаров), архим. Нач. миссии. Донесения и частное письмо дир. Азиатского Департамента МИД Н.И. Любимову о событиях в Китае и внутренних делах миссии. Пекин // ОР РНБ. Ф. 1457. (Виктор) Святин Л.В. Оп. 1. Ед. хр. № 151.31 л. (об.).
15. Родосский А. Биографический словарь студентов первых ХХУШ-ми курсов С.-Петербургской духовной академии 1814-1869 гг. Ч. 1-2. СПб: Тип. И.В. Леонтьева, 1907. 552 с.
16. Скачков К.А. Пекин в дни тайпинского восстания: из записок очевидца. М.: Наука. Гл. ред. вост. лит-ры, 1958. 360 с.
17. Скачков П.Е. Очерки истории русского китаеведения. М.: Наука. Гл. ред. вост. лит-ры, 1977. 505 с.
18. Скачков П.Е. Академик В.П. Васильев о П.И. Кафарове [Публикация письма В.П. Васильева к П.С. Попову. Апр. 1888 г. К 80-летию со дня смерти русского китаеведа П.И. Кафарова] // Советское китаеведение, 1958. № 4. С. 206-210.
19. Храповицкий М.Д. Материалы для истории уголовного законодательства в Китае (Сборник сочинений о Китае членов Российской миссии в Пекине на основании китайских источников и на переводах с китайского) // НИОР РГБ. Ф. 273 (К.А. Скачков). № 2891. Картон 22. Ед. хр. 3. Папка 1/2. Л. 35-169 (с об.).
20. Шубина С.А. Дипломатическая деятельность Российской духовной миссии в Китае (XVII-XIX вв.) // Ярославский педагогический вестник, 2000. № 1. С. 189-193.

Социогуманитарный вестник Кемеровского института (филиала) РГТЭУ № 1(14). 2015

Категория: История. Философия | Добавил: x5443 (14.04.2016)
Просмотров: 140 | Теги: Российская духовная миссия, китай | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016