Пятница, 09.12.2016, 12:41
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » История. Философия

ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ НАУЧНОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ

С.И.Попов, С.В.Суслова

ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ НАУЧНОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ

Эксплицируются априорные предпосылки научного познания, которые лежат в основе феномена новоевропейской науки. Эти предпосылки оказываются тесно связанными с основаниями предметного дискурсивного мышления. Современное состояние науки, философии, культуры характеризуется попытками отойти от новоевропейской познавательной «оптики», преодолеть её.

Ключевые слова: научный опыт, сознание, репрезентация, картезианство.

 

В науке и призывах к научной деятельности, давно и основательно набивших оскомину и, как кажется, способных у нормального человека вызывать только плохо скрываемую скуку, на самом деле заключена большая интрига. Дело в том, что наука (в обычном её понимании) является единственной из известных нам форм духовного освоения мира, где главным выступает познание объективно и независимо от нас существующей действительности — «познать, нельзя помиловать», познать, как сотворить идеальный, теоретический слепок с познаваемой реальности, познать, как воспроизвести объективные закономерности в форме искусственного механического устройства и, не дай Бог, искусственного разума. От всего этого (если живо и с воображением прочувствовать) бросает в дрожь.

Особенно чётко познавательная установка выражена в так называемых «объясняющих» науках в противоположность «понимающим» — в естествознании, науках о природе. Возникновение последних было, что уж теперь спорить, основным и революционным проектом Нового времени, главным образом, XVII века.

Общекультурные предпосылки подобного странного взгляда на мир, возникшие именно «там» и «тогда», по-своему важны и интересны, но не они — тема данной работы. Более важна сейчас сама установка ума, его интерес видеть в природе объективные закономерности и не видеть, скажем, души. Исключая комфорт жизни в мире одушевлённом и живом, в котором каждое дерево является той самой небезызвестной яблонькой, а каждый камень избирает собственную траекторию полета без совета с кем бы то ни было, данная установка, однако, заставляет вещи повиноваться нам (на самом деле — законам природы, которые нам известны и нами приняты).

Трудно сказать, какой из взглядов на мир более правилен, но, несомненно, «объективистский» - более искусственный, поскольку лишает мир в целом и любой его фрагмент важного элемента - внутреннего источника движения и покоя (души), который он туда не вкладывал. Ведь, если задуматься, как же не похожи воплощённые в материал творения человеческого ума на всё, что есть в природе! Можно видеть в такой искусственности и «усечённости» благородный знак чего-то, вроде презумпции скромности или экономии мышления, но сам факт искусственности, упрощения и редукционизма в естественнонаучных концепциях, что называется, не спрячешь. В упрощении и механицизме, тем не менее, заложено своё тонкое очарование, что заставляет взвешенно и с трепетом подходить к достижениям новоевропейской науки и обслуживавшей её философии.

Философия научного познания базируется на представлении о принципиальном различии познаваемого объекта и познающего субъекта. Именно из этого она выводит как возможность объективного познания, так и идею бесконечного поступательного прогресса познания. Реальность с необходимостью должна быть трансцендентной сознанию, ибо научное знание имеет смысл, если при этом раскрывается собственная природа объекта, а не замыслы и конструкции исследователя. В этом смысле, что бы ни говорили о «неклассической рациональности» и конечной антропологической обусловленности научного опыта, учёный не может не быть «объективистом», натуралистом. «Чувство, в котором мы все единодушны как физики, состоит в том, что мы говорим о чём-то существующем, об объективных вещах. Наша жизнь зависит от них..., техника зависит от постижения объективных законов природы. Верное постижение проявляется в том, что техника работает. В этом смысле мы все объективисты. Абсолютно невозможно не быть объективистом в этом смысле», - пишет известный физик К.Ф. фон Вайцзеккер [1, с. 117].

Фундаментальным основанием научного опыта является формулируемая Рене Декартом оппозиция двух миров - внутреннего («вещь мыслящая») и внешнего, телесного («вещь протяжённая»). Первый мир обозначает непосредственно данное сознание, второй - лишь «разгадываемый» мир протяжённых тел. Внешнее, телесное выступает в явлениях, которые всякий раз связаны с миром внутренним, т.е. с сознанием и с «Я». Каждый элемент внешнего мира репрезентируется через содержание сознания, непосредственность постижения которого является условием возможности познания внешних предметов в смысле их объективации. Непосредственность внутреннего означает, что сознание не есть сущность, а представляет другое.

Картезианское разделение реальности на «вещь протяжённую» (объект) и «вещь мыслящую» (субъект), устранение из описания первой всякой возможности неконтролируемого изменения в процессе познания, всякого предположения непроницаемой внутренней жизни, как и возможности символизма в её понимании, полагание её абсолютной репрезентированности в сознании есть важнейшие условия предметно-представляющего мышления как парадигмы естествознания. Под предметно-представляющим мышлением мы понимаем глубинные априорные основания научного опыта, определяющие специфику естественных дисциплин. Если знание есть продукт непосредственной данности объекта, о таких априорных предпосылках (как и о самом научном опыте) говорить не приходится. В свою очередь, непосредственная данность объекта может мыслиться как вытекающая из непосредственной чувственной или интуитивной восприимчивости.

Разновидностью первой из указанных интерпретаций является так называемый «наивный реализм», когда в знании усматривается непосредственная, точная копия наблюдаемых, данных в живом созерцании предметов и событий. Знание предстаёт как систематизация повседневного практического опыта. Так, особенностью античной науки является настроенность на запечат- ляемую восприятием чувственно-осязаемую реальность, поддающуюся осмыслению в терминах наглядных образов и здравого смысла. Несмотря на кажущуюся простоту, данная интерпретация научного знания не является свободной от предпосылок. Метафизический её фундамент составляет постулат тождественности содержания объекта и его субъективной проекции. Для софистов, «скептиков», представителей античного рационализма и критического эмпиризма Нового времени проблематизация этого постулата - своеобразная «классика жанра». Но и само по себе наличие такой предпосылки уже не позволяет элиминировать «опыт» как особую априорную гносеологическую конструкцию. Другая трудность наивного реализма - невозможность идентифицировать аппарат современной науки, все её теоретические абстракции и допущения с объектами и отношениями материальной действительности. Научная мысль и эмпирическая реальность всё-таки соотнесены крайне опосредованно.

Другой разновидностью трактовки научного знания как следствия естественной чувственной восприимчивости видится логический позитивизм, представители которого пытались выделить эмпирический базис языка науки - систему так называемых «протокольных предложений», которые, полагает Мориц Шлик, «выражают факты абсолютно просто, без какого-либо их переделывания, изменения или добавления к ним чего-либо ещё...» [10, с. 34]. Однако анализ последователями и критиками логического позитивизма предложений естественного языка, казалось бы, подпадающих под категорию «протокольных» (например: «это - роза», «у розы 5 лепестков», «роза - красная», «роза приятно пахнет» и т.д.), выявил полнейшую релятивность этих суждений к контексту. Смысл приведённого примера с розой, как определяет Р. Нидэм, «состоит в показе того, что никакое предложение в этом наборе не является утверждением факта либо суждением оценки по своей сущности» [7, с. 33]. Является ли суждение фактической эмпирической констатацией или суждением оценки зависит от того, какие цели преследуются и в каком контексте производится суждение. Таким образом, перцептивный опыт оказывается не чисто фактуальным, язык наблюдений - концептуально и конвенционально нагруженным. Именно через языковую артикуляцию, коммуникацию, первичную классификацию вычленяется сходное, подобное, повторяющееся, воспроизводимое в явлениях. Такие инварианты есть условие трансформации содержания эмпирического опыта в содержание мысли, достижения в ней универсальности и аподиктичности [3, с. 38].

Выраженный в языке перцептивный опыт всегда уже переработан в направлении интерсубъективной непреложности, нормализован в среде языка, приведён к определённым ментальным нормам. В языковой среде из эмпирического опыта элиминирована его «материя» - индивидуальность, атомарность, случайность и т.д. Таким образом, нельзя говорить о прямом соответствии знания изучаемой реальности, по крайней мере, на основании открытия в этом знании «эмпирического базиса» - непосредственного языка фактов. Сам этот базис зависит от теоретических допущений и культурно-лингвистических соглашений.

С позиции интуиционизма знание объясняется через непосредственное постижение когнитивного объекта («идеи»). Интуиционисты подчеркивают, что мысль изначально едина с миром, а процесс познания только «извлекает» мысль из этого единства, отражая её в дискурсе. Мысль об объекте, таким образом, нетождественна его понятию, но поскольку научная мысль не может обойтись без понятия, без дискурса, последний уводит от изначального единства мысли и мира, от непосредственного совпадения интенциональных актов с объектами. Легко заметить, что в интуиционистской трактовке знания воспроизводится оппозиция «эмпирическое - теоретическое», где первому соответствует непосредственное переживание объекта в его полноте и текучести, второму - строгая, но и гораздо более условная понятийная определённость. При этом исходная оппозиция переносится внутрь субъекта; акцент перемещается с проблемы «схватывания» объекта (наблюдения, описания, восприятия) на проблему выразимости изначально данной интуиции в языке научных понятий [6]. Здесь, так же, как и в предыдущих случаях, непосредственность знания оказывается фикцией. Связь знания с его объектом опосредуется нормами формирования понятий, стилем мышления, принятым в данном научном пли ином сообществе. Так, многие обыденные понятия (например, родственных отношений) следует рассматривать в контексте сложившихся в конкретном сообществе традиций и установлений. При применении их в качестве концептуальных средств для понимания жизни другого сообщества они испытают сдвиг значений.

Трудно оспаривать истину, что непременный источник науки - эмпирический опыт, от которого познание реальности отправляется и к которому возвращается. Радикализация противопоставления теоретического эмпирическому вела бы к вырождению науки в спекуляцию. Но, с другой стороны, эмпирический опыт (наблюдение, измерение, эксперимент) фрагментарен, уникален, «завязан» на параметры индивида, который в пределе своей суверенности - не рационален. Формулировки же науки в идеале универсальны и непреложны. Преодоление антиномий «опыт - мысль», «факт - закон», «уни- калии - универсалии» достигается в отождествлении, подведении части под целое, случайного под необходимое, явления под сущность, конкретного под абстрактное. В ходе этого подведения оформляются ментальные системы, состоящие из индивидуально выхолощенных (абстрактно всеобщих) формулировок относительно обстояния дел [3, с. 37-38].

Эмпирический опыт необходим, но недостаточен для науки. Коперник, как известно, не располагал фактами (типа опыта Фуко с маятником) в пользу гелиоцентризма, но задал новую парадигму исследованиям, которые в числе прочего обнаружили, что знание не вытекает из одного только опыта - в его создании используются свободно творимые понятия, пригодность которых проверяется опытом a posteriori. Выявилось также, что отстранённость науки от непосредственного чувственного опыта является предпосылкой её автономного развития.

Процесс «продвижения науки» (Ф. Бэкон), как сейчас стало ясно из многочисленных откровений её «апостолов», превосходит границы наблюдаемого и движим не столько «внешним оправданием», сколько соображениями «внутреннего совершенства». При ином положении дел, учитывая фрагментарность, атомарность, разрозненность эмпирических данных, наука имела бы мало шансов сдвинуться с места [3, с. 38]. Есть, конечно, и пределы, в которых эмпирический материал опыта сохраняет суверенность (это закладывает предпосылки контроля, испытания теории), но научный опыт в целом оказывается искусственной и сугубо условной конструкцией.

О лежащей в основе научного опыта онтологической дифференции («вещь протяжённая - вещь мыслящая») мы говорили ранее. Методологические же принципы, характеризующие прежде всего наиболее развитые в отношении методов так называемые «объясняющие науки» в отличие от герменевтических, «понимающих наук», таковы:
- предметом науки является «общее», не существует наук о «единичном»;
- «общее» мыслится как значимое «необходимым» и «абсолютным» образом, т.е. «всегда», «повсюду» и «для всех»;
- в естествознании «общее» принимает форму законов, допускающих математическое выражение [4, с. 45].

Выполнение этих принципов в форме предметно-представляющего мышления предполагает замещение изучаемой реальности особым идеальным предметным миром и создание теоретического языка для его описания. Такая редукция обеспечивает довольно строгую постижимость предметного мира науки за счёт особой умозрительной наглядности. «Мы адекватно познаём внешний мир лишь при условии, что одновременно в себе самих, в своём сознании схватываем ту познавательную операцию, с помощью которой он постигался; знание содержания (сущности) исследуемого объекта опирается на внутреннее (рефлексивное) воспроизведение и фиксацию схемы представления предметности этого объекта в сознании», - полагают М.К. Мамардашвили, Э.Ю. Соловьёв, B.C. Швырев [5, с. 41]. Рефлексивность сознания авторам видится основным «мыслительным уравнением» классики. В деятельности сознания полагаются некие «структуры», или «схемы». С одной стороны, они сверхиндивидуальны, с другой - «прозрачны» для сознания (ибо создаются в рефлексии): непосредственная самодостоверность «Я», согласно ещё Декарту, есть одновременно свойство ментальных структур, модусов мышления, от которых передаётся их содержаниям. При этом «Я» всегда сопутствует актам мышления в нетематизированной форме; инвариантность, единство предмета двух восприятий обусловлено единством самосознания. За счёт схематизма сознания исходное предметное представление «перестраивается», «очищается» и уточняется, будучи рассмотрено как бы из некоторого абсолютного внутрен- него центра, пункта «безусловной очевидности», откуда предмет и акт мысли, объект и субъект видятся как нечто тождественное» [5, с. 42]. Иными словами, своё субъективное предметное представление мы принимаем за объект, поскольку они у нас в сознании не отличаются друг от друга.

Действительно, форма представления, в которой репрезентируется предмет науки, гораздо органичнее мышления (с его свойствами необходимости и всеобщности), тогда как непосредственный чувственный опыт ближе внешней реальности - хаотичностью, иррациональностью, фрагментарностью. Внешняя реальность никогда не дана непосредственно, помимо форм, в которых она уже рационализирована. Этот взгляд кажется антиреалистским, но интенции современной философии (например, феноменологии) подтверждают охлаждение интереса к проблеме «внешней реальности» и оправдания знания посредством соотнесения с ней.

Предмет науки, репрезентированный инвариантными и рефлексивными структурами сознания, выступая местом связи «внутреннего» и «внешнего» миров, оказывается всецело артикулированным в своём содержании: полностью репрезентированным во внутреннем сознании, т.е. совершенно осознаваемым, представимым, не содержащим собственного «внутреннего» («тел», по выражению М. Мамардашвили), не прояснённого в представлении. Выполнение данного условия, определяющего ситуацию классического наблюдения, делает сферу бытия за пределами познающего субъекта принципиально конечной, проницаемой, исчислимой.

Различение классической и неклассической парадигм как двух эпох в научном познании возникло в связи с тем, что подобная «склейка» не срабатывала при построении предметов неклассической физики, гуманитарных и социальных наук. Классическая онтология ума, изучающего физические явления, оказалась неприменимой или ограниченно применимой в физике микромира, волн и околосветовых скоростей, что выявило отражённую в многочисленных публикациях по поводу классической и неклассической рациональностей условность и искусственность картезианской конструкции научного опыта и научной объективности. Это проявилось в невозможности контролировать одновременно скорость и местоположение элементарной частицы как параметры, принадлежащие несоизмеримым теориям её природы, в возможности только вероятностно оценить местоположение электрона и вообще в статистических закономерностях процессов в микромире, отменяющих классический детерминизм и наглядность, что подвигло к исследованию границ наглядности в науке.

В гуманитарном и социальном познании история классической конструкции научной объективности оказалась схожей с её судьбой в естествознании: картезианская «склейка» внутреннего и внешнего миров вполне «работает» применительно к уже «застывшим», ставшим социальным, историческим и психологическим структурам, но «отказывает» в её приложении к объяснению становления данных структур. Например, в обсуждении проблемы роли индивидуальностей в историческом событии проявляются две крайности и их конечный синтез. С одной стороны, в глобальности исторического процесса индивидуальности вроде бы ничего не значат, а просто захватываются течением социальной жизни; с другой стороны, индивидуальности «двигают» историю. В первом случае мы имеем дело с «макроматерией» истории, её ставшими, а потому вполне рационально прозрачными структурами, во втором случае наше внимание переориентировано на микроуровень социального становления исторических событий - только при этом условии индивидуальность получает какие-либо суверенные права на участие в конституировании исторического события, но объяснение последнего, исходя из действий (часто иррациональных и непостижимых) индивидов, наталкивается на непреодолимый смысловой скачок от хаотического множества «подвижек» агентов к их макроисторическому эффекту. Для неклассической науки характерно падение в физике микромира значения «есть» по сравнению с «фиксируется», с эффектом, а релятивизация результатов в социальном познании сопровождается смещением интереса со ставшего на становление, т.е. с полагаемого как «есть» на «значит для социальных агентов».

В современной науке и философии наблюдается критическое отношение к картезианской философии науки и той модели умопостижения, которую она обосновывает; наблюдаются попытки преодолеть классическую рациональность, предложить ей альтернативу. Мотивы таких попыток могут быть чисто эстетическими. Враг новоевропейского рационализма Жак Деррида говорит о фаллого-центризме, имея в виду агрессивный и сексуально окрашенный характер европейского идеала «полного овладения истиной»: «Претензия на прямое созерцание неприкрытой истины по существу своему непристойна, в её основе неизбежно лежат мотивы обладания и корысти...» [2, с. 29]. Более серьёзно и достаточно правдоподобно выглядит попытка увидеть духовно- исторические корни современного экологического кризиса в мыслительных привычках Нового времени и легитимировавшей его философии [9]. Мартин Хайдеггер, много и последовательно критиковавший новоевропейский концепт «представление», в поздних работах склонен вообще отказаться от рациональности, доверившись языку как проводнику в «дом бытия» [8]. То же проделывает «философская герменевтика», вся вышедшая «из Хайдеггера».

Все указанные интенции можно понять, как попытки осмыслить связь сознания и мира, и вступить в «прямое отношение» с бытием. Очевидно, что подобная установка требует адекватного опыта, в котором могла бы реализоваться более высокая претензия понимаемости по сравнению с предметным научным опытом. Но попытки отойти от картезианских принципов в философии науки сталкиваются с трудностью. Последовательное продумывание антикартезианских интенций приводит к разрушению самой предметной парадигмы мышления, что делает антикартезианские стратегии, взятые в целом, неприемлемыми в качестве универсальных принципов познания и деятельности. Действительно, признание за явлением чего-то принципиально непроясняемого в сознании субъекта может заставить отказаться в теории познания от концепта предметного представления и заменить последний, например, «переживанием» (В. Дильтей) как инстанцией удостоверения истины. Однако тут возникает принципиальный вопрос: «в какой мере пережитое может быть схвачено в понятийном, логическом, предметном смысле?» [4, с. 48]. Просто же признание «вещи-в-себе» без модификации теории познания с необходимостью принуждает видеть в науке о природе нашу собственную, индивидуально- или коллективно-субъективную конструкцию, что, не смягчая картезианских крайностей, противоречит самой идее объективной науки.

Картезианство как философия субъективности, таким образом, тесно связано с основаниями дискурсивного, предметного научного мышления. Преодоление его гипотетически видится как отказ от науки и техники в век, когда подобное не может быть оправдано никакими соображениями и гарантирует техногенные катастрофы, что приведёт к уничтожению человеческой цивилизации быстрее, чем это сделают, например, последствия экологического или экономического кризиса.

Список литературы

1. Вайцзеккер К.-Ф. фон. Физика и философия // Вопросы философии. 1993.№ 1. С. 116-125.
2. Гройс Б. Да, апокалипсис, да, сейчас // Вопросы философии. 1993. № 3. С.28-35.
3. Ильин В.В. Теория познания. Эпистемология. М.: Изд-во МГУ, 1994.
4. Калиниченко В.В. Онтологические основания научного познания // Проблемы онтологии в современной буржуазной философии. Рига: Зинатне, 1988. С. 44-61.
5. Мамардашвили М.К. Соловьёв, Э.Ю. Швырев, B.C. Классика и современность: две эпохи в развитии буржуазной философии // Философия в
современном мире. Философия и наука. Критические очерки буржуазной философии. М.: Наука, 1972. С. 28-94.
6. Порус В.Н. Эпистемология: некоторые тенденции // Вопросы философии. 1997. № 2. С. 93-111.
7. Сокулер З.А. Проблема обоснования знания (Гносеологические концепции Л. Витгенштейна и К. Поппера). М.: Наука, 1988. 176 с.
8. Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. 447 с.
9. Хёсле В. Философия и экология. М.: Наука, 1993. 202 с.
10. Шлик М. О фундаменте познания // Аналитическая философия: избранные тексты. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 33-50.
 

Социогуманитарный вестник Кемеровского института (филиала) РГТЭУ № 1(10). 2013

Категория: История. Философия | Добавил: x5443x (22.08.2016)
Просмотров: 34 | Теги: картезианство | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016