Суббота, 03.12.2016, 20:39
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » История. Философия

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ИСТОКИ ФИЛОСОФСКОГО УМОНАСТРОЕНИЯ

С.И.Попов, Г.В.Черкасов

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ИСТОКИ ФИЛОСОФСКОГО УМОНАСТРОЕНИЯ

Делается попытка понять философию не только как форму знания, но и как форму жизни существ, обладающих сознанием. Философское умонастроение видится функцией от временности сознания, порождающей сезонность духовного существования: качественно различные эпохи в переживании себя и мира. Время философии определяется жизненными периодами до зрелости и после зрелости.

Ключевые слова: философия, сознание, рефлексия, временность, сезонность, зрелость, смысл, самополагание, тоска, жизнь.

 

Философия, как известно, представляет собой некую форму знания, которая напоминает науку своими интеллектуальными основаниями (опора не на веру или авторитет, а на разум, склонность к сомнению и критической рефлексии, отсутствие неприкасаемых для рефлексии зон и т.д.), но, в отличие от науки, стремится обсуждать более широкие - выходящие за рамки достоверного знания - проблемы, которые иногда именуют «мировоззренческими». Философия как форма знания, подобно науке, постепенно развилась из мифа, а в своих эмоционально-«настроениевых» аспектах - из первобытной религиозности. Речь идёт о том, что у истоков философского умонастроения лежат и его, так или иначе, сопровождают пафос, страсть, воодушевление, волнение чувств, короче, первичные бытийные импульсы. Эта тема хорошо освещена в литературе [4, 5, 7, 9]. Чувственно-эмоциональное начало оказалось зафиксированным в самом слове «философия», означающем в греческом языке «любовь к мудрости». Но хотя философия в таком определении - любовь (по своему родовому признаку), указанное умонастроение - понятно, родственно уже одухотворенному и умиротворенному чувству - чувству, испытавшему метаморфозу, обработку воздержанием, временем, нашедшему успокоение в благоразумии.

Сущностный и генетический аспекты того, как человеческая духовность из состояния ангажированности первичными импульсами («вовлечение в мир», говоря языком онтологии) приходит к состоянию свободы и возвышения над последними («отстранение от мира»), ранее прослеживались одним из авторов данной статьи в недавней публикации [6]. Из неё следовало, что философия - не просто форма знания, но философствование - это и форма жизни существ, обладающих сознанием. Причём складывание философского умонастроения (движение из вовлечённости в жизнь к отстранённости от неё) и формирование человеческого сознания представляют собой один и тот же процесс становления духовности.

Сознание в человеке первично в том смысле, что именно оно наиболее известно себе - по сравнению с окружающим миром и сознаниями других людей. Главный антропологический исток философствования - временность сознания: автономность потока внутреннего времени относительно внешнего времени. Как известно, наслаждение музыкальным произведением основывается на восприятии его во всей цельности. Но как таковое возможно? Ведь музыка звучит во времени; в известном смысле она и есть время. Прошлого - ещё нет, будущего - уже нет, а настоящее - лишь грань между прошлым и будущим... Однако, схватывая музыкальную фразу, мы и удерживаем её в памяти, и предвосхищаем неотвратимо грядущую фразу, словом, выстраиваем поток опыта во внутреннем времени, параллельный звучанию произведения во внешнем времени, из чего и извлекаем наслаждение.

Из имманентной временности сознания, в конечном счёте, проистекает всё человеческое. Временность состоит в том, что человек живет не только в настоящем (как животные), но «живет» также в прошлом и будущем. Человек, в отличие от животного, способен абстрагироваться от настоящего в рефлексии и воображении, взглянуть на себя как бы со стороны - в модусах «настоящее прошлого» или «настоящее будущего». Рефлексия, по своей сути, есть оглядка на свой прошлый опыт и тождественна памяти; можно сказать и иначе: рефлексия над опытом автоматически переводит его в модус прошедшего. Воображение в большинстве случаев также является проекцией элементов прошлого опыта на временную перспективу.

Рефлексия, по всей видимости, является свойством исключительно человеческого сознания. Только человек способен отнестись к себе самому как к объекту, что особенно отчетливо проявляется в ментальных актах из разряда «я себя ненавижу». Мы не имеем свидетельств, что животные способны на такие акты. Не свойственно животным и «заглядывание в будущее», так сказать, проективное мышление. «В случае заготовки орехов белкой, - пишет Бертран Рассел, - нет предусмотрительности, имеется только прямой импульс к действию, полезность которого для будущего может быть доказана лишь человеком, наблюдателем этих действий» [7, с. 47]. Наконец, животные не знают о собственной смертности.

Вследствие рефлексивности как базового свойства сознания человеческое существование - сезонно в том смысле, что прошлое, настоящее и будущее [в силу разного присутствия рефлексии и воображения] имеют разный удельный вес в переживании себя и мира в разные периоды жизни. В детстве и юности в переживании себя и мира, по всей видимости, превалирует будущее (мечты, грёзы, фантазии, прожекты), в зрелости доминирует настоящее (адаптация, хлопоты, мелкий расчёт, проекты на самую ближайшую перспективу, бытовой гедонизм), в пожилом возрасте, если следовать данной логике, доминирует прошлое (воспоминания, рефлексии, ностальгия, раскаяние и т.д.). Подробно тема трансформаций сознания, порождающих качественно разные «эпохи» индивидуального существования, разработана В.И. Красиковым [3].

Приведенная схема ясно определяет время философии периодами до зрелости и после зрелости. В юности философствуют оттого, что жизнь ЕЩЁ не известна, воображение же компенсирует и гипертрофирует отсутствие опыта. Жизнь воспринимается как обещание счастья и смысла, всё в ней только предстоит, само состояние пред-стояния наполняет восторгом. Открывшаяся интеллектуальная потенция переживается как своего рода пубертат и, при удаче, может разрешиться в создании своей собственной «теории всего». Заметим, что многие знаменитые мыслители заявили себя большими философами уже в 1820 лет (Шеллинг, Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше).

Вступление в зрелый — средний — возраст характеризуется угнетением воображения, которое оказывается не нужным («всё то же самое, барон, только без фантазий»). Собственно, зрелость — это жизнь настоящим, жизнь «ближе к реальности». Сознание приземляется, врастает в повседневность, в нём начинают доминировать практический расчёт, сообразительность, рассудочность. Зрелость ассоциируется с профессией и работой, семейной жизнью, владением собственностью, с опытностью — в работе, быту, социальных отношениях, семейной жизни. Это время самореализации (сейчас — или никогда), профессионального самоутверждения, самосовершенствования, воплощение себя в вещи, социальные и символические структуры. Интерес зрелого «я» в том, чтобы освоить настоящее, насладиться настоящим — остановить мгновение настоящего, удержать достигнутое. Сказанного кажется вполне достаточным для констатации: в зрелом возрасте — не до рефлексий, не до философий.

В постзрелом возрасте на философию «пробивает» оттого, что жизнь УЖЕ известна, в целом прожита и не обещает ничего нового. Суть господствующего в пожилом возрасте умонастроения и доминирующий эмоциональный фон переживаний можно передать как смесь разочарования и недоумения — скоротечностью жизни, повторяемостью обстоятельств, какой-то мелкотой, незначительностью прожитого и пережитого. Молодость и сама жизнь — была или не была? И зачем она была? Грусти добавляет то обстоятельство, что вопросы эти — риторические; ответ известен — ни зачем. Жизнь как будто просочилась сквозь пальцы, как вода. Какой тогда в ней смысл? Эти и подобные им вопросы в силу риторического их характера представляют собой не постановку проблемы, которую можно было бы рационально разрешить, а душевно-духовные симптомы медленно кристаллизующейся истины о тщете всего, что может предложить мир, усталости от опыта, открывшейся скуки существования. Они имеют отчётливый фаустовский привкус», по имени известного гётевского персонажа, промотавшего две жизни в поисках мгновения, которое хотелось бы остановить.

Философское умонастроение становится «выражением вселенской тоски» (Г.С. Баранов) от безвыходности из вечного повторения одного и того же, от невозможности за что-то в опыте зацепиться, придать чему-то значимость, которая позволила бы оправдать жизнь, все её тараканьи бега, сгладить скуку существования.

Тоска эта кажется явлением, по большей части, мужским, поскольку женщины, по сравнению с мужчинами, в родовом смысле находятся ближе к истоку бытия. Точнее — они и есть этот исток. Мужчина же с бытием непосредственно не связан, как бы является для него посторонним, поэтому вынужден постигать бытие со стороны — не непосредственно, а рационально: заклинать его в философском вопрошании. Вероятно, есть возможность существования вне таких вопросов: живи, ешь бифштексы, целуй любовниц, грусти об изменах женщин и будь счастлив (Г. Газданов). Тогда получается, что философская тоска — удел не столько мужчин или женщин, сколько просто зрелых «я», привычных к рефлексии, вне половых отличий и производных от них манер существования в мире.

Философов - этих рефлексантов по профессии - часто ругают за их отстранённость от мира, людских дел. Симпатии пишущих на эту тему, как правило, на стороне тех философствующих мудрецов, что отдавали известную дань делам и хлопотам своего времени. О прочих принято высказываться с сожалением. Генрих Гейне о Канте: «Изложить историю жизни Иммануила Канта трудно. Ибо не было у него ни жизни, ни истории» [8, с. 384]. А всего-то чем странней И. Кант - своим безбрачием и системой привычек, делавших все его дни особым образом организованными и одинаковыми, причём второе было невозможным без первого. Видимо, брак, семья как раз и являются альфой и омегой вовлечённости в жизнь мира, в настоящее, неким своего рода предохранителем для мыслящего «я» от его внутреннего - философского - коллапса.

Канту не удалось стать счастливым философом-затворником, зато, как кажется, это предприятие удалось Артуру Шопенгауэру. Лирический герой нового романа-дилогии Акунина-Чхартишвили прослеживает изменение вектора собственного духовного развития как раз в связи с Шопенгауэром. Поначалу герой восхищается Шопенгауэром и его системой жизни: быть свободным от материальных забот, от обязательств; существовать наедине со своими мыслями; не беспокоиться о том, как тебя воспринимают окружающие; главное же - не иметь привязанностей, которые делают человека таким слабым и таким боязливым. «Вот она - настоящая, полноценная жизнь, думал я, и теория об иллюзорности человеческой любви представлялась мне откровением. Ах, как заблуждаются люди, говорящие, что Любовь - великое благо, ибо она согревает холод мира, что семья обеспечивает надёжный тыл, а душевная близость спасает от одиночества, говорил себе я. От одиночества не надо спасаться. Лишь оно даёт настоящую защиту, а человека умного делает практически неуязвимым» [1].

Ценой долголетних усилий герой устроил свою жизнь на шопенгауэровский манер - насколько это было возможно в условиях нашего отечества. Но во вселенную героя вкрадчиво проникла любовь. И безмятежная, стерильно одинокая - без Любви и Веры - жизнь стала казаться ему никаким не счастьем. «Это жизнь труса, который решил, что не станет жить вовсе, а ограничится тем, что будет о жизни размышлять. О каком бесстрашии на крутой горной тропе говорил Шопенгауэр? Дорого ли стоит мужество человека, который ничего ценного не имеет, а стало быть, ничем не рискует? Что вообще может знать о жизни и как смеет учительствовать о любви тот, кто двадцать семь лет гулял с пуделями и играл сам себе на флейте в пустом доме?» - риторически вопрошает герой Акунина [1]. Итак, герой, в конце концов, решает дилемму «один или вместе?» в пользу «вместе», и этим выбором отдаёт окончательное предпочтение жизни - перед мыслью о жизни, т.е. перед путём философа. Фактически это означает признание того обстоятельства, что и раньше, и сейчас лекарство от томящих рефлексий о жизни только одно - погружение в каждодневную тяжесть жизни. А что же - мысль о жизни?

Философы и писатели затратили много риторических усилий, доказывая положительную решаемость проблемы смысла жизни (с единственностью решения либо с множественностью таковых), либо невозможность её положительного решения (можно ли чем-то оправдать то, что неизбежно будет прекращено, закончится? какой смысл может иметь то, что случилось только единожды, ведь единожды - всё равно, что никогда?), либо иллюзорность самой проблемы, вытекающей из неправильного использования языка. Думается, сама по себе жизнь - не осмысленна и не бессмысленна, в то же время проблема её смысла не кажется лингвистической псевдопроблемой. Вопрос упирается в ан- тропную основу мышления. Осмысленной или бессмысленной жизнь делают способности и искусство нашего «я» полагать смыслы своего существования. Успешность самополагания кажется прямо зависящей от силы и продуктивности воображения, которая коррелирует с неопытностью «я», молодостью. Знания, опыт угнетают воображение. Знающее жизнь, опытное, постоянно рефлексирующее «я» смыслов не создаёт; в лучшем случае оно может попытаться удержать имеющиеся смыслы. (Задача по видимости облегчается, если «я» не является изолированным «робинзоном» на собственном «острове».)
Изложенная схема сезонности философского умонастроения кажется логичной и простой: «.вот-вот, ещё немного / И ты со счастьем заодно.. / Но вот закончена палитра / И в сердце гаснет голос Бога / И остаётся лишь дорога / И одиночества вино» [2, с. 191]. Возрастные изменения тела и изменения самоидентичности в связи с ними достаточно очевидны. Но сезонность духовного существования и фаустовские вопросы вытекают прежде всего из перемен в сознании. Сознание не может не накапливать опыт. Однако опыт и является главным врагом способности полагать смыслы.

Кажущаяся логичность предлагаемой формулы, впрочем, даёт повод и для сомнений: уж очень складно она объясняет жизнь, уж сильно немудрящая логика у жизненного пути. Что ж, данная схема - модель, а любая модель заостряет характеристики реальности; модель не копирует саму действительность, а нарочно фиксирует интуитивно чувствуемые расхождения с ней для того, чтобы сделать их предметными областями грядущих осмыслений.

Список литературы

1. Акунин-Чхартишвили Б. Другой путь / Б. Акунин-Чхартишвили // ЛитМир - электронная библиотека. - URL: www.litmir.co/br/?b=263624&p=35.
2. Баранов Г. С. Апокалипсис маленького человека [Текст] / Г. С. Баранов. - Иркутск, 2008. - 220 с.
3. Красиков В.И. Синдром существования / В.И. Красиков. - Томск, 2002. - 256 с.
4. Кутырев В.А. Разум против человека (Философия выживания в эпоху постмодерна) / В.А. Кутырев. - М.: ЧеРо, 1999. - 230 с.
5. Мамардашвили М.К. Картезианские размышления / М.К. Мамардашви- ли. - М.: Прогресс; Культура, 1993. - 352 с.
6. Попов С.И. Духовные основания философского умонастроения / С.И. Попов // Инновации в социально-экономических и производственных системах: монография / под ред. Ю.Н. Клещевского и др. - Кемерово: Кемеровский институт (филиал) РЭУ им. Г.В. Плеханова, 2015. - С. 199-220.
7. Рассел Б. История западной философии. В 3 кн. / Б. Рассел. - Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997. - 815 с.
8. Таранов П.С. Анатомия мудрости: 106 философов; жизнь, судьба, учение / П.С. Таранов. - В 2-х т. - Т. 2. - Симферополь: Таврия, 1995. - 512 с.
9. Хайдеггер М. Что это такое - философия? / М. Хайдеггер // Вопросы философии. - 1993. - № 8. - С. 113-123.

Социогуманитарный вестник Кемеровского института (филиала) РГТЭУ № 2(15). 2015

Категория: История. Философия | Добавил: x5443 (27.04.2016)
Просмотров: 90 | Теги: рефлексия, сознание, философия | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016