Пятница, 09.12.2016, 16:31
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » Филология и перевод

ТЕМАТИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ДЕСКРИПТИВНОЙ ПОЭМЕ НАЧАЛА XIX ВЕКА

В.И.Пинковский

ТЕМАТИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ДЕСКРИПТИВНОЙ ПОЭМЕ НАЧАЛА XIX ВЕКА

Статья посвящена процессам в жанре французской описательной поэмы начала XIX в. Автор рассматривает поэмы Ж.-Б. Лалана «Огород» и Р.-Р. Кастеля «Лес Фонтенбло», показывает, как стремление поэтов обновить дескриптивный жанр приводит к расширению тематики текстов, но не способствует качественному преобразованию описательной поэзии.

Ключевые слова: французская поэзия XIX в., дидактический жанр, описательная поэзия, тематическая экспансия, Ж.-Б. Лалан, Р.-Р. Кастель, «Огород», «Лес Фонтенбло».


Переживавшая с 70-х гг. XVIII столетия интенсивное развитие, французская описательная поэма в начале XIX в. подходит к заключительной фазе своего существования, которую отличает стремление расширить тематический диапазон произведений. Ж.-Б. Лалан (годы жизни неизвестны) в предисловии к своей поэме «Домашняя птица» (1805) утверждает: «Ей [дидактической поэме] принадлежит природа во всем объеме, науки, искусства - все, что поддается описанию и живописанию» [7, p. V]. Настоящая статья посвящена рассмотрению двух опытов французских поэтов-описателей в русле декларированных Ж.-Б. Лаланом универсальных возможностей дескриптивной поэмы.

В поэме «Огород» (1800) Ж.-Б. Лалан предпринял попытку обращения к теме, еще не получившей поэтической разработки, в том числе у Вергилия, на четвертую книгу «Георгик» которого он ссылается. Правда, у знаменитого римского поэта огородничество все же упомянуто, хотя вскользь:

О, несомненно, не будь при самом конце я работы, Не отдавай парусов, не спеши уже к пристани править, Я, вероятно б, воспел, каким прилежаньем украсить Пышные можно сады и розарии Пестума, дважды В год цветущие, как выпиваемым струям цикорий Рад и петрушка вблизи ручейков; о том рассказал бы, Как, извиваясь в траве, разрастается в целое брюхо Тыква. [1, с. 109].
(Перевод С. Шервинского)

Лалан, конечно, не столько восполняет то, что не получило развития в античной поэзии, сколько обеспечивает проработку еще не затронутой границы природной темы, а именно - границы нижней, на которой эффектные виды и динамичные сюжеты не предполагаются. Собственно, поэму и открывает недвусмысленная декларация:
Deux rivaux, que cherit la muse didactique,
Ont pare, tour-a-tour, du luxe poetique,
Des jardins fastueux, un immense verger.
Moi, faible et jeune encore, au Parnasse etranger,
Interprete nouveau des regrets de Virgile,
Je viens venger l'affront du potager utile.
Loin donc, loin de mes vers, comme de mon sejour,
Ces montagnes d'hier, ces ruines d'un jour.
Faut-il, pour en jouir, mutiler la nature?
Oh! Que j'aime bien mieux un aspect de culture!
Qui possede le plus, souvent jouit le moins.
Le riche a des desirs, le pauvre a des besoins.
Pauvres, contentez-vous de votre humble partage;
La mediocrite fait le bonheur du sage...[8, p. 11]

(Два соперника, которых нежно любит дидактическая муза, поочередно украсили поэтической роскошью пышные сады и огромный фруктовый сад. Я, слабый и молодой еще, чужак на Парнасе, новый толкователь сожалений Вергилия, я пришел отомстить за оскорбительное пренебрежение к полезному огороду. Далеко, таким образом, далеко от моих стихов, как и от моего местонахождения, эти вчерашние горы, эти некогда образовавшиеся развалины. Надо, чтобы получать удовольствие от этих объектов, уродовать природу? О! Насколько милее для меня хозяйственные виды! Тот, кто обладает большим, часто радуется меньше. У богатого желания, у бедного потребности. Бедные, удовлетворитесь вашим скромным уделом; умеренность радует мудреца.)

«Два любимца дидактической музы» - это Ж. Делиль и Л. де Фонтан, авторы, соответственно, поэм «Сады, или Искусство украшать пейзажи» (1782) и «Фруктовый сад» (1788). Справедливости ради скажем, что Л. де Фонтан включил позднее свой «Фруктовый сад», переработав и дополнив текст, в поэму «Сельский дом», первая песнь которой носит название «Сад, или Огород (Le jardin ou Le potager)» и содержит несколько десятков строк, посвященных огородным растениям, в том числе непоэтичной капусте, «при одном имени которой краснеют Музы» [5, р. 195]. Приниженно-почтительное противопоставление Лаланом себя старшим поэтам производит впечатление «смирения паче гордости», потому что практиковавшаяся ими эстетика «украшения» природы представляется Лалану фальшивой:
Je veux que tout soit simple en un sujet champetre: Point d'art. Le potager doit offrir a son mai tre Les besoins satisfaits, non les goQts ruineux [8, p. 12].
(Я хочу, чтобы все было просто в изображении сельской жизни, безыскусно. Огород должен обеспечивать своему хозяину удовлетворение потребностей, а не развивать в нем разорительные вкусы.)

В контексте сентименталистской и пред- романтической моды на меланхолические руины выражение les gouts ruineux поневоле приобретает буквальное и оценочное значение «руинные вкусы», т. е. шаблонные (о том, что «руины» стали к концу XVIII в. общим местом в поэзии, пишет и Ж. Делиль). Как клишированная к рубежу веков воспринимается и образность темы «садов» в описательной поэзии. Верный взятой линии на разработку новой тематики, Ж.-Б. Лалан подводит читателя к «огороду» через развернутую картину местности, где он находится, - в низменности вдоль Бискайского залива между низовьями Гаронны и Адура (т. н. Ланды или, как называет свои родные места сам поэт, «большие ланды Бордо»). В XVIII в. это малозаселенное, «дикое» место, с почвами, плохо подходящими для садоводства. Вот как описывает свою «малую родину» Ж.-Б. Лалан:

Et lorsque je revis I'asile de mes peres, Ces deserts effrayans, immenses, solitaires, Que bornent vers les mers la Garonne et I'Adour, Berceau de mon enfance et mon premier sejour; Lorsque je traversai cette aride etendue, Je cherchai vainement oD recreer ma vue. La nature immobile, en un morne repos, Y dort dans la stupeur, muette et sans echos. Le silence et la mort couvrent ce lieu sauvage; Pas un seul arbrisseau n'y prete son ombrage. Vous avancez au loin; rien ne s'offre a vos yeux, Qu'un sable etincelant et la vobite des cieux: Seulement quelques pins, a la sombre verdure, Noircissent de leur deuil, le deuil de la nature; Et d'insectes volans les essaims affames, Abreuvent dans le sang leurs dards envenimes. La Douse aux flots tardifs, sur une noire arene, Dans son urne indolente, en dormant, s'y promene. Quelques bergers epars, habilles de toisons, Au centre du desert ont bati leurs maisons. <...>

Affames de butin et de rage ecumans, Les loups poussent au loin d'horribles hurlemens. Malheur au voyageur perdu dans la nuit sombre! Ils ont senti sa trace, ils se pressent en nombre, Ils l'atteignent; helas! il se debat en vain: Ses entrailles deja sont en proie a leur faim. Ces lieux sont effrayans; mais ces lieux m'ont vu nai tre: Mon asile me plai t; ici je suis le mai tre [8, p. 15-18].

(И когда я снова увидел убежище моих отцов, эти страшные пустыни, огромные, уединенные, что ограничены морем, Гаронной и Адуром, колыбель моего детства; когда я пересек это бесплодное пространство, я напрасно искал перемены вида. Неподвижная природа цепенеет в мрачном безмолвном покое. Молчание и смерть властвуют в этом диком месте; ни единый куст не предоставляет там своей тени. Вы продвигаетесь дальше; ничто не предстает перед вашим взором, кроме блестящего песка и свода небес, кроме нескольких сосен, похоронно чернеющих темной зеленью, - в природе траур. Голодные рои летающих насекомых поят в крови свои ожесточенные дротики. Замедленные воды Дузы дремотно текут в размытом русле по черной равнине. Несколько косматых пастухов, одетых в шерсть, в центре этой пустыни построили свои дома. <...> Далеко разносятся ужасные завывания жаждущих добычи и кипящих бешенством волков. Горе путешественнику, потерявшемуся в темной ночи! Они почувствовали его след, их все больше, они его настигают; увы! он отбивается напрасно: их утробы уже во власти голода. Это ужасные места; но эти места видели мое рождение. Мое убежище мне нравится; здесь я - хозяин.)
Описание Ландов лишено безликой обобщенности, это именно картина конкретной местности - с песчаными пустошами, болотистыми участками, почти черными на фоне песка соснами. Интересен акцент, сделанный в образе Ландов, - «это ужасные места». Излишне говорить, что те же природные образы, при иной целевой установке, могли представить местность бедную, пожалуй, и унылую, но уж никак не зловещую. Казалось бы, налицо диссонанс между предполагаемым содержанием поэмы (какое прозаическое и мирное название - «Огород») и фоновой пейзажной панорамой, подходящей скорее драматичному повествованию. Однако ничего случайного в противопоставлении мрачного «введения» и последующих «огородных» страниц все же нет. Следует вспомнить, что в идейной основе пасторали, которую наследует описательная дидактическая поэма, лежит оппозиция беспокойного, суетного существования вне природы и блаженной сельской жизни. Так было у Вергилия, так осталось и у его подражателей. Тревожный контекст, в который помещено описание будней селян, создается во «Французских Георгиках» Ж. Делиля прямым указанием на потрясения во Франции (революция), у Ж.-Б. Лалана - в основном посредством пугающего пейзажа (хотя аллюзии на трагические события в жизни страны тоже присутствуют в тексте). Контраст этому пейзажу составляют «огородные» фрагменты, при создании которых поэт, вероятно, испытывал трудности, незнакомые авторам «садов».

Дело в том, что определенный тип «прекрасного» в «садовой» тематике был ко времени написания Ж.-Б. Лаланом своей поэмы разработан до степени шаблона. Шаблон не следует понимать только как нечто надоевшее своей повторяемостью и потому вызывающее чувство отторжения. В устойчивой конструкции много предсказуемого, проверенно воздействующего на читателя в том или ином направлении и потому комфортного для восприятия. Другое название шаблона - норма, а норма позволяет в своих пределах варьировать традиционный сюжет во избежание у читателя раздражения. Тема «огорода», как мы помним, не имела изобразительной традиции, и поэту предстояло ее создать. Стоявшую перед ним задачу Лалан решает двумя способами.

Во-первых, поэт дискредитирует устояв- шйся образ прекрасного в природной теме:

O vous! qui dans des pares, avec magnificence, Promenez a grands frais I'ennui de I'opulence; De ce faste orgueilleux descendez un instant: Dans I'humble potager le plaisir vous attend. Ces dedales obscurs, ces tristes avenues, Ces bois inanimes qui derobent les nues, Et dont la sombre horreur repousse l'reil du jour, Qu'offrent-ils а vos sens? l'uniforme retour Du bourgeon printanier, de la feuille fletrie. Voyez mon potager; il respire la vie [8, p. 19-20].

(O вы! которые, прогуливаясь в великолепных парках, с трудом развеиваете скуку богатой жизни, отвлекитесь на миг от горделивой пышности: в скромном огороде удовольствие вас ожидает. Эти темные лабиринты, эти печальные дороги, эти безжизненные деревья, задевающие облака, и чей пугающий облик отталкивает око дня, - что дают они вашим чувствам? Однообразное чередование весенних почек и вянущих листьев. Посмотрите на мой огород: он дышит жизнью.)

Поэт отвергает растения, не вписывающиеся в намеренно приземленную, утилитарную и вместе с тем жизнерадостную эстетику, руководствуясь принципом «самое благородное украшение - это простота» [8, р. 25]: «пышное померанцевое дерево», «не имеющий запаха тюльпан», анемон, гиацинт, туберозу, нарцисс - «все эти ненужные атрибуты гордости и пышности». «Особенно ненавистным» назван «безжизненный» самшит, образующий «монотонные бордюры».

Вторым способом утверждения новой эстетики является собственно описание огородных растений и выражение чувств, которые они вызывают. Первое не отличается какой-либо особенной притягательностью в сравнении с «садовыми» описаниями, а второе - это стандартные для жанра эмоции радости и умиротворения от общения с природными объектами. Наибольшим вниманием автора пользуются спаржа и капуста, причем последняя выбрана едва ли не потому только, что является в основном овощем для бедных и представлена большим количеством разновидностей: цветная капуста, фиолетовая испанская брокколи, пиренейская капуста:
La, comme un jeune lis que le verre emprisonne, Son sein, en fleurissant d'un bouquet se couronne. Ici, s'environnant d'innombrables sujets, Tel qu'un roi sous la pourpre, il domine ses jets; Et, ne dela les monts voisins de ma patrie, Garde dans nos climats la fierte d'Iberie [8, p. 22].

(Там, подобная молодой лилии, поставленной в стеклянный сосуд, ее грудь увенчана цветущим букетом. Здесь, окруженная бесчисленными подданными, как король в пурпурном одеянии, она господствует над своими пучками; и, родившаяся за горами, соседними с моей родиной, хранит в нашем климате иберийскую гордость.)

В границах сугубо «огородной» образности поэт все же не удерживается: часть огорода отведена под фруктовые деревья, что дает возможность описать их тоже, разнообразя неизбежную шаблонность этого процесса перифразами, сортовыми определениями, мифологическими параллелями. Так, вишня названа «деревом, которым Лукулл обогатил свое отечество», слива сопровождается пояснением «дамасская» и т. д.

По сути, именно введение в поэму «огородной» лексики отличает произведение от подобных ему по жанру, потому что остальные содержательно-композиционные элементы остаются вполне традиционными - от противопоставления городской и сельской жизни до описания приемов обращения с растениями, борьбы с вредителями и способов «украшения» природы (в данном случае - по принципу «embelissons sans faste», то есть «украшаем без пышности»). Изображение диких мест, природных катаклизмов, встречающееся в дескриптивных поэмах, не отменяло основной установки жанра на описание «натуры» как некой защищенной от треволнений социальной жизни среды, дарующей умиротворение и радость тем, кто удалился на ее «лоно».

Вообще, изначально во французской описательной поэзии преобладал количественный вид новаторства, заключающийся в однотипном освоении еще не затронутых поэ-тическим словом тем. Ж. Делиль указывает в предисловии к своим «Французским Георгикам», что в третьей песни поэмы описываются «чудеса» родной, французской, природы, пока «не открытые поэзией»; Ж.-Б. Лалан выступает почти первопроход
цем в разработке тем огорода и домашней птицы; Рене-Ришар Кастель (1758-1832), автор поэмы «Растения» (1797), называет себя «первым, кто привел на поэтическую вершину, в общество девяти муз, - Ботанику, смягчив и отшлифовав ее строгий язык» [4, p. 127]. Последнее признание очень показательно: на что, действительно, направлены основные усилия поэтов-описателей, как не на введение в поэзию новых объектов описания и расширение словаря поэзии? Однако словарь поэзии не то же самое, что поэтический словарь. В первом случае речь идет о всех словах, попавших в стихотворные тексты, во втором - о поэтически действенных. Поэты понимали, что простое увеличение числа новых предметов поэтического внимания недостаточно, что важнее их художественная репрезентация. Р.-Р. Кастель писал в предисловии к своим «Растениям»: «убежден, что поэт должен не передавать знания и выступать в качестве исследователя, а показывать привлекательную сторону учености и способствовать возникновению любви к ней» [4, p. IX]. Однако такая дидактическая установка делала предсказуемой архитектонику описательной «сельской» или «природной» поэмы, к какому бы новому материалу ни обращался автор.

Чтобы изменилась суть жанра, нужен был иной идеал природы. Казалось бы, предпосылки для его возникновения существовали. Так, Р.-Р. Кастель в поэме «Лес Фонтенбло» (1805), созданной с оглядкой на «Виндзорский лес» А. Поупа, дважды описывает ущелье Франшар - стихами в тексте произведения и прозой в предисловии. Эти описания полезно сопоставить, чтобы понять, что придает прославленному природному образу поэтическая форма. Начнем с прозаического фрагмента: «Местом в высшей степени романтическим (le lieu le plus romantique) является Франшар. Чтобы туда попасть, нужно преодолеть горы с крутыми склонами и горючие пески. С двух сторон в этом глубоком ущелье взгляд встречает только пугающие громады скал, время от времени - несколько торчащих из расселин деревьев, кажущихся скорее отторгнутыми землей, чем вскормленными ею. Это сюда в конце двенадцатого века пришел, чтобы спрятаться от мира, святой отшельник по имени Гийом. Вскоре он основал здесь монастырь, в развалинах которого располагается сейчас лесная стража. Среди скал этого уединенного места есть одна, которую народное поклонение прославило под именем Плачущей скалы. Летом и зимой из нее сочится вода, которая подходит для излечения различных заболеваний» [3, p. 4-5]. Слово «романтический», известное с середины XVII столетия, употреблено здесь в характерном для XVIII в. смысле - «нечто необычное, таинственное или же связанное со средневековой стариной» [2, р. 258]. Стиль фрагмента - средний между нейтрально-информативным (речь «гида») и эмоционально-образным; можно предположить, что раскрытие «таинственности» Франшара не входит в авторскую задачу, что и понятно: предисловие, даже с последовательным пересказом частей произведения, как у Кастеля, не может и не должно подменять собой поэму. Теперь стихотворный фрагмент:
Percez donc sans terreur les sentiers tortueux, Cet Ocean de sable, etincelant de feux, Ces rocs, d'oii le bouleau leve une tete aride, Et venez contempler une autre Thebai de. Quel calme a son aspect s'empare de mes sens! Des enfans du desert les vestiges presens, La fontaine oil leurs mains puisoient une onde pure, Ce modique jardin, ces debris de cloture, L'enceinte oi resonnoient leurs chants religieux; Qu'avec plaisir ma vue embrasse tous ces lieux! Le temps ne peut donc pas desenchanter la terre Qu'honora la vertu d'un simple solitaire! Une mere eploree y vient encore chercher, Pour les douleurs d'un fils, les larmes du rocher. Le peuple des hameaux en foule y vient encore, Si-tot que le froment a vu sa fleur eclore, Invoquer a genoux le pere des humains, Et lui recommander les epis incertains. Tant ils pensent qu'autour de ce pieux asyle La priere est plus forte et le ciel plus facile! [3, p. 17].

(Преодолейте, таким образом, без страха извилистые тропинки, этот океан песка, сверкающий огнями, эти скалы, на которых березы поднимают сухие кроны, и придите созерцать некую новую Фиваиду. Какой успокоительный вид завладевает моими чувствами! Все еще ощутимое присутствие пустынников; источник, где их руки омывала чистая волна; этот скромный сад; эти развалины ограды; стены, где раздавалось их религиозное пение. С каким удовольствием мой взгляд охватывает все эти места! Время не может разрушить очарования места, которое освящено добродетелью простого отшельника! Заплаканная мать, в печали о сыне, приходит сюда к плачущей скале. Окрестный народ толпою приходит сюда же, как только зацветает пшеница, чтобы обратиться на коленях к Отцу людей и попросить его об урожае, поскольку они думают, что возле этого благого убежища молитва сильнее и небо над ним милостивее!)

И в стихах фантазия автора не отрывается от непосредственно видимого и очевидно предполагаемого; в описании нет иной установки, кроме как на перечисление действительно характерных примет Фран- шара, но в чем состоит «очарование» этого места, читателю остается определить самому. Казалось бы, следующий за этим фрагмент отчасти выполняет задачу оправдания эпитета «романтический» в применении к Франшару:

O nuit melancolique! ineffables momens OD seul et recueilli parmi ces monumens, Aux rayons de la lune errans sur leurs decombres, Je crus de mes amis reconnoctre les ombres! Je leur tendois les bras, et je sentois mes yeux S'emplir en les voyant de pleurs delicieux. Sur les rochers bientфt je m'lance apres elles, Et les suivant de l're il aux vobites eternelles, Il me sembloit aussi m'lever sans efforts; Je voyois s'agrandir tous les celestes corps; J'admirois de Venus les cimes lumineuses, Et Jupiter grondant sous ses vagues fougueuses; J'osois du froid Saturne aborder les anneaux, Voler de sphere en sphere a des astres nouveaux, Et par-dela les cieux, dans ses clartes profondes, Entrevoir, adorer le Dieu de tous les mondes [3, p. 17-18].

(O меланхолическая ночь! невыразимые моменты, когда я, оказавшись один среди этих надгробных плит, в лучах луны, блуждавших по их обломкам, как будто увидел тени моих друзей! Я протягивал к ним руки, я чувствовал, что глаза мои полны сладостных слез. Я устремлялся взглядом за этими тенями поверх скал - вечному своду, мне казалось, что и я без усилий поднимаюсь вверх, я видел, как увеличиваются небесные светила. Я восхищался сияющими вершинами Венеры и бурными валами на поверхности Юпитера, я рискнул приблизиться к кольцам холодного Сатурна. Летя от одной небесной сферы к другой навстречу новым звездам, я с обожанием предчувствовал за краем небес, в безграничной ясности, Создателя всех миров.)

Нетрудно определить два образца, на которые ориентируется воображение поэта. Во-первых, это «кладбищенская» («ночная») элегия XVIII в., ставшая популярной во французской поэзии с 1760-х гг. после перевода отдельных «Ночей» Э. Юнга и «Сельского кладбища» Т. Грея. Именно следованием канону этой элегии объясняется наличие таких образов и мотивов, как надгробные памятники, лунный свет, мысли об ушедших. Все эти элементы несколько нелогично появляются в «дневной» описательной поэме, непосредственно после фрагмента, который их не предвещает, поскольку информирует об «успокоении чувств» и удовольствии от созерцания природы и «руин» Франшара (необъяснимо и видение умерших друзей вместо тех, кто может покоиться на заброшенном монастырском кладбище). Появление «ночного» эпизода можно объяснить, пожалуй, лишь стремлением передать ощущение таинственности описываемого места, но осуществляется это намерение в границах старой, неоднократно с успехом апробированной жанровой модели.

Вторым источником рассматриваемого фрагмента, и тоже традиционным, является философская ода предшествующего столетия - наиболее близкая к дидактической поэзии разновидность этого лирического жанра. Ж.-Б.-М. Жанс, современник Р.-Р. Кастеля, опубликовал в 1801 г. свою лекцию о философской оде, в которой утверждал, что ее цель заключается в том, чтобы «внушать друзьям знания и литературы с помощью поэзии, очищенной истинной философией ^pume par une saine philosophie), чувства, которые возвышают до источника, искомого их духом» [6, p. 13]. Неизвестно, был ли знаком с этой мыслью Кастель, но вторая («небесная») часть фрагмента строится точно в соответствии с ней: созерцание небесных тел прямо ведет за пределы физического мира, к средоточию духовности - Творцу.

Заметим, что трансцендентность образов фрагмента нисколько не активизирует авторскую фантазию, которая могла бы дать свежие, необычные описания, - но нет: деталями облика наделяются лишь реально видимые объекты или те, о которых априорно известно, как они могут выглядеть, причем поэт щепетильно относится к достоверности рисуемой картины (словосочетание vagues fougueuses сопровождается пояснением: «мощные отливы морей Юпитера»). Таким образом, сугубо рационалистическая по своей сути поэтика «обрекает» описательную поэму на экстенсивный путь развития, делая невозможным ее качественное изменение.

Бибилиографический список

1. Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Вергилий. - М. : Худ. лит., 1971.
2. Луков В.А. История литературы: Зарубежная литература от истоков до наших дней / В.А. Луков. - М. : Академия, 2003.
3. Castel R.-R. La foi^t de Fontainebleau / R.-R. Castel. - P. : Deterville, 1805.
4. Castel R.-R. Les Plantes / R.-R. Castel. - P. : Roret, 1843.
5. Fontanes L. de. La Maison rustique // Oeuvres de M. de Fontanes : 2 vol. - P. : L. Hachette, 1839. - T. 1.
6. Gence J.-B.-M. Dieu et l'infini, ode, pre^dee d'un discourse sur l'objet, le caractere et le plan de l'ode sacree et philosophique, lu a la Societe academique des sciences de Paris dans sa seance du 11 floreal an IX. - P. : A. Le Clere, 1801.
7. Lalanne J.-B. Les oiseaux de la ferme / J.-B. Lalanne. - P. : F. Louis, 1805.
8. Lalanne J.-B. Le potager: essai didactique / J.-B. Lalanne. - P. : Les marchands de nouveautes, 1800.

Вестник Северо-Восточного государственного университета
Магадан 2016. Выпуск 25

Категория: Филология и перевод | Добавил: x5443x (03.07.2016)
Просмотров: 78 | Теги: французская поэзия | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016