Суббота, 03.12.2016, 07:40
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » Филология и перевод

СЛОВЕСНАЯ РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ МОТИВА ЛЮБВИ И ЕГО МОДИФИКАЦИИ В ЛИРИКЕ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА И Д.В. ВЕНЕВИТИНОВА

М.В.Субботина. Известия ВГПУ. Педагогические науки № 4 (269), 2015

СЛОВЕСНАЯ РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ МОТИВА ЛЮБВИ И ЕГО МОДИФИКАЦИИ В ЛИРИКЕ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА И Д.В. ВЕНЕВИТИНОВА

АННОТАЦИЯ. В статье предложены новые частные методики сопоставительного анализа двух поэтических систем - М.Ю. Лермонтова и Д.В. Веневитинова, в частности приемы анализа семантической структуры макрообразов, вокруг которых формируются мотивные поля.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: мотив, словесный образ, семантическая составляющая, макрообраз.

 

Модель поэтического текста, как известно, предполагает взаимодействие линейного и вертикального его развертывания, что позволяет говорить о его специфическом уровне, названном термином «композитный» в работах Г.Г. Почепцова [1] и Н.К. Соколовой [2]. Именно на этом уровне формируется семантическая структура макрообразов, глобальный смысл которых складывается из семантических составляющих, формирующихся на основе семантических полей слов- образов в различных частях поэтического микротекста.

Методика анализа семантической структуры макрообраза, разработанная нами в ряде исследований [3, 4] и базирующаяся на идее мотивного анализа, предложенного Б.М. Гаспаровым [5], может быть эффективной при осуществлении сопоставительного анализа двух поэтических систем - М.Ю. Лермонтова и Д.В. Веневитинова - с целью выявления их сходства и различия.

Мотив любви является одним из универсальных в творчестве М.Ю. Лермонтова и Д.В. Веневитинова; его семантическое пространство формируют семантические составляющие следующих субмотивов.

Лермонтов:
- любовь - обман («...Но ты обманом наградила // Мои надежды и мечты...») [6, с. 161];
- любовь - сон («...Промчался легкой страсти сон...») [6, с. 97];
- любовь - мечта («...Нет, я не раб моей мечты, // Я в силах пережить мученье...») [6, с. 211];
- любовь - страсть («...Я не могу любви определить, // Но это страсть сильнейшая...») [6, с. 332];
- запретная любовь («...Пускай ханжа глядит с презреньем / / На беззаконный наш союз...») [6, с. 256];
- любовь - страдание («...Так я молил твоей любви. // С слезами горькими, с тоскою; // Так чувства лучшие мои, // Обмануты навек тобою!») [6, с. 125];
- субмотив замещения («...Нет, не тебя так пылко я люблю, // Не для меня красы твоей блистанье; // Люблю в тебе я прошлое страданье // И молодость погибшую мою.») [6, с. 85];
- су б мотив родственной души («...Бессмысленный, ты обладал // Душою чистой, откровенной...») [6, с. 120].

Веневитинов:
- любовь - страсть («...Внимай и ты, моя богиня! // Теперь души твоей святыня // Мне и доступней и ясней - // Во мне умолкнул глас страстей...») [7, с. 92];
- любовь - сон («... Но я любил тебя, как друг, // Как любят звездочку в эфире, // Как любят светлый идеал / / Иль ясный сон воображенья.») [7, с. 96];
- любовь - обман («... Я знал сердечные порывы, // Я был их жертвой, я страдал...») [7, с. 85];
- любовь - мечта («...Зачем, зачем так сладко пела ты? // Зачем и я внимал тебе так жадно?// И с уст твоих, певица красоты, // Пил яд мечты и страсти безотрадной?») [7, с. 102];
- любовь - страдание («...Не думы гордые вздымают // Страстей исполненную грудь, // Не волны невские мешают // Душе усталой отдохнуть, // Когда я вдоль реки широкой // Скитаюсь мрачный, одинокий // И взор блуждает по брегам...») [7, с. 97];
- субмотив замещения («...Ты был отрыт в могиле пыльной, // Любви глашатай вековой, //И снова пыли ты МОГИЛЬНОЙ // Завещан будешь, перстень мой.») [7, с. 88];
- субмотив родственной души («... Душа твоя так ясно разгорелась //И новый огонь в груди моей зажгла.») [7, с. 88]

Традиционность мотива обусловила присутствие в лирике обоих поэтов образов, уходящих своими корнями в XVIII век: огонь, пыл, жар, пожар и пламень.

Веневитинов, как и ранний Лермонтов, использует воскрешенный романтизмом и восходящий к поэзии трубадуров культ любви как высшей, почти религиозной ценности. Отсюда - использование в поэтических текстах обоих поэтов слов-образов семантического поля «религия»: святыня, благословив, святой, божество, благословение и др.

Есть в стихотворениях Лермонтова и Веневитинова и другой традиционный поэтизм, связанный с мотивом любви. Это образ яда, отравы. Но если в поэзии Лермонтова этот словесный образ связан с созданием образа-интерферента «женщина - змея», то в лирике Веневитинова образ отравы, яда позволяет раскрыть душевное состояние лирического субъекта.

Лермонтов:
За все, за все тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя... [6, с. 84]

Веневитинов:
Зачем, зачем так сладко пела ты?
Зачем и я внимал тебе так жадно?
И с уст твоих, певица красоты,
Пил яд мечты и страсти безотрадной? [7, с. 102]

Тема несчастной любви в поэзии Лермонтова и Веневитинова воплощена в словесных образах, выраженных непосредственно: обман, измена, притворство.

Субмотив «любовь запретная» не характерен для русской поэтической традиции, что связано с целомудрием русской культуры (по Ю.С. Степанову). Это дает нам основание считать данный субмотив собственно лермонтовским. Этот субмотив обнаружен нами в следующих стихотворениях Лермонтова: «Прелестнице»; «Склонись ко мне, красавец молодой...»; «Девятый час, уж темно, близ заставы...»; «Счастливый миг». Основными здесь являются макрообразы «запретная любовь», «любовница» и воплощающий метаобраз лирического «Я» макрообраз «любовник».

В семантике макрообраза «запретная любовь» / «любовница» наиболее важными для понимания этической поэзии лирического «Я» мы считаем следующие семантические составляющие:

1) прекрасная:
Она была свежа, как розы Леля,
Она была похожа на портрет
Мадонны - и Мадонны Рафаэля... [6, с. 251]

2) естественная:
Она, притворства хитрости не знала
И в этом лишь другим не подражала! [6, с. 251]

3) независимая; бросающая вызов общественному мнению:
Но перед идолами света
Не гну колена я мои,
Как ты, не знаю в нем предмета
Ни сильной злобы, ни любви. [6, с. 256]

4) любящая:
Дай мне одну минуту в жизнь свою...
Что злато? - я тебя люблю, люблю! [6, с. 249]

5) бескорыстная:
Что злато? - я тебя люблю, люблю! [6, с. 249]

6) одинокая:

Родителей не знала я своих, воспитана старухою чужой [6, с. 312]

Даже подчеркнутый цинизм позиции лирического субъекта, представленный эпатирующей ориентацией на прагматическую семантику глагола в стихотворении «Девятый час; уж темно; близ заставы...» ( «Я с женщиною делаю условье / Пред тем, чтобы насытить страсть мою: / Всего нужней, во-первых, мне здоровье, / А во-вторых, я мешкать не люблю...») или натурализм «Счастливого мига» (О! как полны, как прекрасны / Груди жаркие твои, / Как румяны, сладострастны / Пред мгновением любви: / Вот и маленькая ножка, / Вот и круглый гибкий стан, / Под сорочкой лишь немножко / Прячешь ты свой талисман...») не снижает общей положительной эмоциональной модальности текста. Лирическое повествование имеет здесь как бы два денотата - один эмпирически достоверный (соотносящийся с реальной ситуацией прелюбодеяния), второй - идеальный, связанный со сферой чувства: лирический субъект в стихотворении «Прелестнице» настойчиво подчеркивает свое внутреннее родство с возлюбленной, используя прием глагольного сюжетоведения, где энергию отрицания «идолов света» поддерживает анафора (в том числе императивная) и нагнетание отрицательных конструкций:

Пускай ханжа глядит с презреньем
На беззаконный наш союз,
Пускай людским предубежденьем
Ты лишена семейных уз,
Но перед идолами света
Не гну колена я мои,
Как ты, не знаю в нем предмета
Ни сильной злобы, ни любви,
Как ты, кружусь в веселье шумном,
Не чту владыкой никого... [6, с. 255-256].

В контексте стихотворения «Склонись ко мне, красавец молодой!», построенном как монолог падшей женщины, формируется еще одна семантическая составляющая макрообраза — «сострадание». Это значение складывается на базе семантического поля словесного образа блудницы, сформированного в подтексте указанного стихотворения.

Кроме того, Лермонтов в лирическом сюжете стихотворения «Склонись ко мне, красавец молодой!» таким образом объединяет сенсорно-эмпирическое и ментальное, что особо значимой для выявления смысла стихотворения, становится ситуация совращения пятнадцатилетней девочки, о чем вспоминает в своем монологе лирическая героиня:

В пятнадцать лет, по воле злой судьбы,
Я продана мужчине - ни мольбы,
Ни слезы не могли спасти меня [6, с. 249].

Таким образом, падшая женщина в лермонтовском тексте представлена как существо страдающее, глубоко чувствующее, бесконечно одинокое и не повинное в своем грехе, а потому вызывающее сострадание, в то время как общество, отвергающее несчастную, заслуживает лишь презрения за свое лицемерие и жестокость.

Особый интерес среди многих модификаций традиционного мотива любви представляют субмотивы замещения и родственной души.
Сущность субмотива замещения, этой древней культурной модификации мотива любви, Ю.М. Лотман определяет следующим образом: «любя свою возлюбленную, поэт любит в ней нечто иное. Это может быть замена женщины другой женщиной, реальной женщины несбыточной мечтой, иллюзиями прошлых лет, замена женщины ее подарком или портретом...» [8].

В поэтических текстах Веневитинова и Лермонтова, действительно, обнаруживаются все варианты замены.

Веневитинов:
Ты был отрыт в могиле пыльной, Любви глашатай вековой, И снова пыли ты МОГИЛЬНОЙ Завещан будешь, перстень мой. Когда же я в час смертный буду Прощаться с тем, что здесь люблю, Тогда я друга умолю, Чтоб он с моей руки холодной Тебя, мой перстень, не снимал, Чтоб нас и гроб не разлучал [7, с. 94].

Лермонтов:
Расстались мы, но твой портрет Я на груди моей храню: Как бледный призрак лучших лет, Он душу радует мою [ 6, с. 29].

Наиболее интересной и важной представляется возможность замены реальной женщины несбыточной мечтой, что ведет к созданию образа Идеальной Возлюбленной. В соответствии с поэтикой романтизма и ранний Лермонтов, и Веневитинов почти никак не индивидуализируют портретную характеристику «лирического Ты», ограничиваясь расхожими романтическими штампами.

Веневитинов:
Еще свежей от третьей веет, Хотя она не в небесах; Ее для жарких уст лелеет Любовь на девственных щеках. Но эта роза скоро вянет... [7, с. 80].

Лермонтов:
Она была прекрасна, как мечта Ребенка под светилом южных стран; Кто объяснит, что значит красота: Грудь полная, иль стройный гибкий стан, ИЛИ большие очи? О небо, я клянусь, она была Прекрасна! Я горел, я трепетал, Когда кудрей, сбегающих с чела, Шелк золотой рукой своей встречал [6, с. 248].

Гораздо важнее для лирического «я» внутренние качества возлюбленной, при этом следует отметить дуализм макрообраза «Идеальная Возлюбленная», который воплощен у поэтов в двух семантических полях словесных образов, выражающих, с одной стороны, противоположность лирического «я» и возлюбленной:

Веневитинов:
И, если б ум неблагодарный На небо возроптал в бедах, Твое б явленье, ангел милой, Как дар небес, остановило Проклятье на моих устах [7, с. 90].

Лермонтов:
Ты для меня была, как счастье рая Для демона, изгнанника небес [6, с. 257].

Это семантическое поле можно условно определить как «полярность с лирическим "я"».

С другой стороны, для поэта актуальным оказывается все, что выделяет возлюбленную из светской толпы, все, что не - обман, поэтому второе семантическое поле составляют слова, выступающие как контекстные антонимы лексеме обман.

Веневитинов:
Душа твоя так ясно разгорелась
И новый огонь в груди моей зажгла [7, с. 88].

Лермонтов:
Бессмысленный, ты обладал Душою чистой, откровенной,
Всеобщим злом не зараженной, И этот клад ты потерял [6, с. 120].

Очевидно, что доминантным (концептуальным) оказывается слово-образ душа, семантика которого отражает сложившееся в русской культуре представление о бессмертном нематериальном начале в человеке, связывающим его с Богом. Так, в словаре В. Даля читаем: «Бессмертное духовное существо, озаренное разумом и волею; в общем значении "человек с духом и телом"; в более тесном: человек без плоти, бестелесный по смерти своей; в смысле же теснейшем: жизненное существо человека, воображаемое отдельно от тела и от духа, и в этом смысле говорится, что у животных есть душа». В качестве «снятого момента» из этого определения лексического значения слова душа в состав семантической структуры слова-образа вошло, несомненно, первое, сформировавшее следующее денотативное ядро: внутренний облик человека, причастный миру духовному, божественной сущности, Богу. Коннотативные семы «чистая, нежная, искренняя, сострадательная» формируются контекстом и дополняют представление о женском идеале, главным же остается поиск лирическим субъектом идеальной женской души. Таким образом, в поэтике Веневитинова и Лермонтова двум ключевым словесным образам, соотносимым с двумя фундаментальными понятиями христианской религии ангел и душа, отведена роль словесной репрезентации представлений юных поэтов об Идеальной Возлюбленной со стороны ее внутреннего мира.

Особый интерес представляют символические образы, воплощающие мотив любви, которые несут в себе семы восприятия и ощущения. Чрезвычайно актуальным для Лермонтова и Веневитинова оказывается семантическое поле цвета:

Веневитинов:
Люблю я цвет лазури ясный:
Он часто томностью пленял
Мои задумчивые вежды
И в сердце робкое вливал
Отрадный луч благой надежды... [7, с. 62].

Лермонтов:
Глядит - и небеса играют
В ее божественных глазах... [6, с. 278].

Реальное восприятие цвета как окраски отодвигается на второй план, а на первый - выступает значение, впоследствии ставшее традиционно символическим: прекрасный, совершенный, недосягаемо счастливый. Источником таких приращений смысла является идеосодержание, тот экстралингвистический фон, который обусловлен психологическими и нравственными установками поэта.

Важно, что семантическое поле цвета в стихотворениях Лермонтова и Веневитинова тесно связано со смысловым рядом голос - звучание - музыка.

Веневитинов:
Быть может, что любовник мой Услышит голос, им любимый [7, с. 53].

Лермонтов:
Кто скажет мне, что звук ее речей Не отголосок рая? [6, с. 169].

Звук наделен знаковостью, так как воспринимается поэтом как явление, выходящее за рамки музыкальной стихии, он становится символическим воплощением душевных переживаний.

Словесные символы цвета и звука могут комбинироваться в поэтических портретах и связываться в сознании поэта с эмблемами душевных качеств женщины.

Веневитинов:
Волшебница! Как сладко пела ты Про дивную страну очарованья, Про жаркую отчизну красоты!
На цвет небес ты долго нагляделась И цвет небес в очах нам принесла [7, с. 88].

Лермонтов:
Она поет — и звуки тают, Как поцелуи на устах,
Глядит - и небеса играют В ее божественных глазах... [6, с. 278].

Субмотив замещения у обоих поэтов трансформируется в субмотив мечты, о любви. Автор энциклопедической статьи И.Б. Роднянская, говоря о стихотворении Лермонтова «Из-под таинственной холодной полумаски...», отмечает: «Поэтическая память особо выделяет "отрадный, как мечта", голос героини ("живые эти речи" в 4-й строфе), что в лирике Лермонтова обычно связывалось с возвышенной и тайной сущностью любви... Однако завершительный прозаизм ("старые друзья") вновь сводит идеализированное создание "поэтической мечты" в сферу отношений, исключающих безусловное поклонение и романтическую дистанцию» [5].

Последнее наблюдение справедливо и для лирики Д. Веневитинова, где также можно наблюдать взаимопроникновение субмотива замещения и субмотива родственной души, для которого актуальным оказывается не Идеальная Возлюбленная, а Подруга:
Оставь меня, забудь меня! Тебя одну любил я в мире, Но я любил тебя, как друг... [7, с. 87].

Особенность макрообраза «родственная душа», на наш взгляд, заключается в том, что заложенный в его структуре семантический сгусток не может быть адекватно воспринят без учета экстралингвистических факторов, в частности трагической истории несостоявшейся любви Вареньки Лопухиной и Лермонтова, губительной страсти юного Веневитинова к знаменитой московской красавице Зинаиде Волконской. Эмоциональность этих стихотворений выделяется даже на фоне повышенной экспрессивности лирики Лермонтова и Веневитинова вообще.

Контаминация субмотивов замещения и родственной души позволяет утверждать, что для лирического «я» Веневитинова и Лермонтова актуальна любовь земная, но чистая, целомудренная, причастная к божественной.

Таким образом, анализ словесного воплощения мотива любви позволяет не только установить родственные черты идиостилей двух русских поэтов, в личности и трагической судьбе которых так много общего, но и понять некоторые тенденции развития русской любовной лирики первой половины XIX века.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Почепцов, Г.Г. Дискурсивный и композитный уровни лингвистического анализа текста [Текст] / Г.Г. Почепцов // Лингвистика текста. — М., 1974. — Ч. 2.
2. Соколова, Н.К. Поэтический строй лирики Блока [Текст] / Н.К. Соколова. — Воронеж : Изд-во ВГУ, 1984.
3. Субботина, М.В. Семантическое пространство мотива «любовь» в лирике М.Ю. Лермонтова и А.А. Блока (к вопросу о средствах интертекстуальности в поэтических текстах) [Текст] / М.В. Субботина // Актуальные проблемы межкультурной коммуникации в новых геополитических условиях. — Тирасполь, 2002. - С. 99-102.
4. Субботина, М.В. Семантическая структура макрообраза «сон» в поэтических текстах М.Ю. Лермонтова и А.А. Блока [Текст] / М.В. Субботина // Актуальные проблемы современного языкознания и методика преподавания языка. — Елец, 2004. — С. 257—267.
5. Гаспаров, Б.М. Язык, память, образ: Лингвистика языкового существования [Текст] / Б.М. Гаспаров. — М. : Изд-во Новое литературное обозрение, 1996.
6. Лотман, Ю.М. О поэтах и поэзии [Текст] / Ю.М. Лотман. — Спб. : Искусство-Спб, 1996.
7. Веневитинов, Д.В. Стихотворения. Проза. Письма [Текст] / Д.В. Веневитинов. — Воронеж : Центрально-Черноземное книжное издательство, 1985.
8. Лермонтовская энциклопедия [Текст] / под ред. В.А. Мануйлова. — М. : Советская энциклопедия, 1981.

Известия ВГПУ. Педагогические науки № 4 (269), 2015

Категория: Филология и перевод | Добавил: x5443 (24.10.2016)
Просмотров: 27 | Теги: словесный образ | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016