Четверг, 08.12.2016, 03:08
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту


Главная » Статьи » Филология и перевод

НОВОЕ УЧЕНИЕ О ЯЗЫКЕ Н.Я. МАРРА: МИФ ИЛИ ИСТОРИКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ЯВЛЕНИЕ

С.В.Сухов

НОВОЕ УЧЕНИЕ О ЯЗЫКЕ Н.Я. МАРРА: МИФ ИЛИ ИСТОРИКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ЯВЛЕНИЕ

Двадцатый век, наряду с громадным количественным и качественным ускорением темпов развития науки и техники, превращением науки в один из важнейших факторов прогресса современного общества, распространением всеобщего образования, парадоксальным образом придал новый импульс древнейшей сфере человеческого сознания (тесно соприкасающейся с подсознанием) – мифологии. Он породил мифы нового типа, частично связанные с идеологией возникших в этом столетии тоталитарных режимов; сама идеология этих режимов вырастала из своеобразного синтеза мифа и элементов квазинаучного подхода.

Процесс осмысления генезиса, структуры и типологии этой мифологической или неомифологической системы, созданной прошедшим столетием, получил в последнее время значительное развитие; при этом, несмотря на то, что в отечественной науке перспективы для исследования в этом направлении открылись только с конца 80-х годов прошлого века, отечественные ученые принимают в этом самое активное участие; этому способствует и возможность привлечения такого круга источников, каким в большинстве случаев не располагают их коллеги на Западе: личный опыт, устные воспоминания-нарративы, семейные архивы и другие неформальные источники.

Однако при этом, на наш взгляд, иногда обнаруживается некоторое несоответствие между количеством фактов и частных концепций, вводимых в научный оборот, и задачами фактического анализа имеющегося многообразного и сложного, часто весьма противоречивого материала. Авторы иногда видят свою задачу лишь в том, чтобы продемонстрировать "мифичность” того или иного явления и на этом основании "разоблачить” и "заклеймить” его. При всей психологической понятности такого подхода и справедливости многих частных выводов, при этом остается не выполненной основная задача научного исследования – задача всестороннего рационального анализа изучаемого явления. По нашему мнению, исследователь, ограничивающийся констатацией мифологичности того или иного феномена и его широкого распространения в определенную эпоху, становится, сам того не желая, одним из участников перманентного воспроизведения данного мифа.

В данной статье пойдет об изучении лишь одного явления, относящегося к истории лингвистики – так называемого "Нового учения о языке”, созданного академиком Н.Я. Марром. Учение это, безусловно, обладало некоторыми свойствами мифа, причудливо сочетавшимися с элементами традиционной научной языковедческой теории. На рубеже прошлого и нынешнего столетий, когда после длительного перерыва открылась возможность свободного исследования этого феномена, отмеченная выше автором данной статьи тенденция проявилась в заметной мере; фактически во многих исследованиях, посвященных данной проблеме, наблюдается своего рода "расширенное воспроизведение” марровского мифа, усложняющего свою структуру и интегрируемого во все более разветвленную систему культурно-контекстных связей.

В языковедческой историографии безраздельно господствует представление, что тексты Марра не могут быть предметом рационального аналитического изучения – они могут упоминаться лишь в контексте "разоблачения”.

Такой безоговорочно мифологизирующий подход к осмыслению феномена Марра задается в первую очередь работами В.М. Алпатова, сыгравшими, безусловно, выдающуюся роль в постановке и решении многих вопросов, связанных с данной проблематикой, но в то же время жестко закрепившими восприятие Марра как творца "чистых” мифов, не подлежащих никакому, даже критическому, научному анализу.

Подобный подход обосновывается В.М. Алпатовым иногда лишь декларативно, но часто на материале цитат из марровских текстов. Эти цитаты обычно представляют собой отдельные слова, взятые вне контекста, или произвольно оборванные отрывки фраз, но иногда представляют обширные текстовые фрагменты, выглядящие как весомое подтверждение авторских тезисов. Рассмотрим наиболее характерный пример такого рода.

Для обоснования одного из ключевых тезисов своего исследования – о Марре как о мифотворце и "шамане” и, вероятно, сумасшедшем, В.М. Алпатов приводит обширную цитату из статьи Марра "О числительных” (1927г.): "Часть речи, ныне самая отвлеченная и самая практическая, в начале самая вещественная и самая научно-философская, - числительные связаны со всеми сторонами созданной трудовым процессом "человечности”, или подлинно мирового, а не классового, да еще школьно надуманного гуманизма, со всеми творческими начинаниями человечества как в области материально-жизненных потребностей, так и не менее непреоборимых ныне в их самодовлеющем устремлении умозрительных исканий правды. Числительные переживали ударные моменты своего развития от общественности эпох с великими достижениями. Прежде всего сознание этапов последовательной связанности не одной смены дня днем, получившего свое округление с течением времени сначала в пяти, затем в семи днях, не одного года, с последовательностью месяцев, в его круговращении по сезонам, а вообще непрерывно и бесконечно текущего или двигающегося времени, как двигается по двух- или четырехсезонным делениям года также бесконечно видимое пространственное небо со всеми его неразлучными спутниками, светилами дня и ночи, это в целом мерило одинаково и времени и пространства, так же как по палеонтологии речи "небо” оказалось означающим в первобытной речи и "время” и "пространство”. Приведя эту пространную и без пропусков цитату, В.М. Алпатов заключает: "Рассказ о числительных вдруг превращается в рассуждения о членении времени, затем о небе; все это перебивается политическими рассуждениями. Скорее мы имеем дело с камланием шамана, чем с научной статьей” [1, с.75].

Вывод этот в контексте одной лишь приведенной выше цитаты выглядит вполне убедительно. И в то же время для целей анализа он недостаточен, поскольку данная цитата, несмотря на ее пространность, является лишь одним из случайно выбранных фрагментов устойчиво воспроизводимой типичной структуры марровских текстов и приобретает собственный смысл только в контексте воспроизводства этой структуры.

Вышеприведенная цитата (вводные три неполные абзаца, открывающие данную работу Марра – одну из наиболее обширных по текстовому объему в его творчестве) представляет собой беглое сигнальное упоминание основных концептуальных моментов, уже сложившихся к тому периоду и определявших структурный каркас почти любого марровского текста: диффузность первобытного мышления, не различавшая, в частности, абстрактное и конкретное (первобытные числительные – часть речи самая вещественная и самая научно-философская); связь возникновения числительных с трудовым (в более полной формулировке – трудмагическим) процессом, создавшим, по Марру, языки все проявления духовной культуры человека, как и самого человека как физическое существо; тесная связь возникновения числительных и ударных моментов их развития с возникновением звуковой речи и письма (эпох с великими достижениями; ниже в этой работе Марр скажет, что числительные стали писать раньше, чем слова); и, наконец, основной для Марра конца 20-х годов тезис о космичности первобытного мировоззрения (первобытной идеологии), и о небе как средоточии этого мировоззрения (и, соответственно, о диффузном объединении в первобытной речи лексем со значением небо, пространство и время).

Весь этот вводный отрывок статьи Марра, процитированный В.М. Алпатовым, выполняет именно функцию сигнала, обозначающего начало развертывания устоявшейся и многократно воспроизводимой структуры. В последующем тексте работы Марр обратится к подробному "четырехэлементному” анализу слова "бог” в самых различных языках, с использованием, кроме упомянутой лексемы "небо”, также другой опорной для него "палеонтологической” лексемы "рука”; в процессе этого анализа, занявшего почти половину общего объема работы, он будет аргументировать это "отступление от темы” следующим образом: "мы готовы были бы не углубляться в палеонтологический анализ …, но можем ли, однако, говорить … о происхождении числительных, идущих началами вплоть до зари человеческого мышления, … если мы не представим себе хотя бы приблизительно верно идеологии тех эпох”; и далее: "если бы мы и располагали … социологически проработанными материалами, притом не в идеалистическом … разъяснении, мы все-таки не могли бы не потревожить богов, наоборот, мы еще более их потревожили бы в интересах правильного подхода к вопросу о происхождении и развитии числительных” [2, с.252; с.269]. Большую же часть текста работы – как первой части, где "разъясняются” особенности первобытной "космически-тотемной” идеологии, так и второй, посвященной собственно теме числительных, занимают бесчисленные примеры взаимопереходов и "скрещений” "четырех элементов” в различных языках.

Такая структура становится устойчивой, можно сказать, даже шаблонной практически во всех марровских текстах второй половины 20-х годов, за исключением вынужденно ограниченных в объеме (предисловия, краткие заметки в прессе), однако даже и в упомянутых типах текстов можно почти всегда обнаружить отдельные ключевые элементы данной структуры. Элементы эти эксплицитно обнаруживают себя на всех уровнях: кроме структуры разделов текста, в основных чертах охарактеризованную выше, крайне устойчивы типичные фразовые объединения (субтексты), включающие анализ (конечно, в специфически марровском понимании) "палеонтологических моделей” "доисторических переходов и взаимосвязей” отдельных лексем, имевших единое означаемой в рамках постулируемой Марром первобытной "диффузной семантики”.

Все вышесказанное, разумеется, не должно пониматься как стремление автора к "реабилитации” марровского учения; напротив, автор видит свою задачу в том, чтобы преодолеть перманентную "самореабилитацию” этого учения в рамках постоянно воспроизводимых "марровских” мифов. Средством демифологизации Марра является всесторонний научный анализ его текстов, включая их структуру; только демифологизировав Марра, можно "похоронить” его, вернее, осуществить "снятие” (по Гегелю) его теории как явления, отражающего определенный исторически прошедший этап в истории лингвистики.

В работах по истории языкознания, посвященных "Новому учению о языке” Н.Я. Марра, наиболее устойчивым, характерным как для отечественных, так и для зарубежных исследователей, является представление о Марре как об официальном лингвисте сталинской эпохи, якобы создавшем марксистское языкознание, основанное на постулатах этой теории и находившееся в полном согласии с этими постулатами, по крайней мере, в общем и целом. Это широко распространенное мнение опирается, однако, лишь на публичные декларации "последователей” Марра (фактически – лиц, принадлежавших к созданному и руководимому им научному сообществу) и не подкрепляется соответствующим анализом самих марровских текстов. Между тем сплошной анализ этих текстов показывает, что учение самого Марра не имеет ничего общего с официальным советским марксизмом и не может рассматриваться даже как "параллель” ему. Этот тезис целесообразно доказать на анализе понимания Марром именно ключевых идеологических терминов марксизма - "класс” и "классовый.

В работе 1924 года "Об яфетической теории” Марр употребляет термины " класс” и "сословие” как синонимы, а главное – рассматривает их как производные первоначальных "племенных слоев”, т.е. разных племен : "… обратившиеся в сословия или классы племенные слои … также были составные или скрещенные” [7, с.1-34; с.25].

В работе 1928 года "Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории” "класс” встречается в таком окружении: " на одном и том же языке, собственно языке одного хозяйственного коллектива, в будущем – слоя того или иного племенного образования, пока что ни класса или сословия, ни особо стоящего племени” [8, с.72]. Здесь классы,

они же сословия, уже не продукты развития предшествующих "племен”, а выступают вместе с будущими "племенными образованиями” в качестве преемников первичных "хо-зяйственных коллективов” Несколько ранее, в работе 1926 года ‘Средства передвижения в доистории’Марр употребляет "гибридный” термин "классово-племенные образования” : "мы не можем в освещении первотворчества по звуковой человеческой речи исходить из мифов, эпоса и религиозных представлений, этих … достижений уже новой общественно-сти, выделявшей особые классово-племенные образования”) [9, с.140].

Предшественниками же классов (как и племен) объявляются "хозяйственные коллек-тивы”, не имеющие ничего общего ни с классами, ни с сословиями, ни с племенами. Воз-вращаясь к работе "Об яфетической теории”, можно увидеть, что эти "коллективы” име-нуются также "социальными группами” и отмечается, что они в "примитивной общест-венности” находились под контролем "руководящей группы” и могли "хозяйственно схо-диться” "в борьбе или в согласованном, договоренном сожительстве”; каждая из этих групп привносила в формирующийся язык свои "звуковые символы” "для скрещения в общем звуковом языке” [7, с.72].

Далее в той же работе термин "класс” встречается в контексте рассуждений о "про-текании процесса этногонии, и, следовательно, глоттогонии в классовых или сословных руслах”. Марр дает такую характеристику "класса”: "не говоря о сословии, и класс пред-ставляет уже иное по модальности образование коллектива” и заявляет: "эта проблема ждет в еще большей степени такого уточнения со стороны специалистов по формам обще-ственной структуры, какое дало бы возможность лингвисту располагать терминами для обозначения всех модальностей классового образования”. Непосредственно вслед за этим он излагает свой взгляд более развернуто: " Яфетическую теорию обвиняют иногда в том, что она не разработала свою социологическую терминологию, напр., что понятие о классе, которым она оперирует, является методологически не выдержанным. Мне думается, что упрек этот обращен не по адресу. Нельзя требовать от лингвиста, чтобы он занимался са-мостоятельной разработкой таких ответственных социологических проблем, как вопрос о классовой дифференциации примитивного социального образования… самое большее, что может сделать в данном направлении яфетическая теория – это сигнализировать со-циологу-марксисту о необходимости постановки такой проблемы на первую очередь”. Формально расписавшись в своей "социологической некомпетентности”, Марр тем не ме-нее тут же категорически продолжает: " Лингвистические выводы, которые делает яфети-дология, заставляют ее самым решительным образом сказать, что гипотеза Энгельса о возникновении классов в результате разложения родового строя нуждается в серьезных поправках, но, само собой разумеется, поправку эту должен сформулировать не лингвист, а социолог, или, точнее, социолог совместно с лингвистом” [7, с.75].

Таким образом, на долю "социолога-марксиста” остается, собственно говоря, только принять "авторитетное” участие в окончательной формулировке того, что уже предреше-но "лингвистическими выводами” марровской яфетической теории.

Приведенный выше материал можно было бы еще дополнить буквально бесчислен-ными примерами, взятыми практически почти из всех работ Марра 20-х и начала 30-х го-дов, однако, как нам думается, и вышесказанного достаточно, чтобы придти к выводу, что понимание Марром природы общественных классов, классовой структуры общества, и, следовательно, и "классовости” и "классовой природы” языка в самых своих основах от-личается от марксистской (в официальной советской "версии”) трактовки этих же проблем.

Следует особо отметить, что у Марра подобное расхождение было отнюдь не только результатом "непонимания” или недостаточного знания официальных идеологических установок. Мы здесь сталкиваемся с важнейшей особенностью идеологического поведения Марра в 20-е годы, и даже в начале 30-х: он претендовал на создание собственной версии "марксистского” учения. Это подтверждает недвусмысленная цитата из заключительной части доклада "К вопросу об историческом процессе в освещении яфетической теории”: " А что касается вопросов классового деления, то я тоже занялся этим. Я пробовал найти выход и думал: почему классы должны быть расположены слоями один над другим? Могли рядом сожительствовать с участием в одном общественно-сближающем деле, занимаясь каждый своею технически-специальной работой, а потом следует объединение иного порядка” [10, с.178].

Из приведенной цитаты видно, что, во-первых, что "социологические” концепции Марра были плодом долгих раздумий и представлялись их автору вполне оригинальными и не случайными.

В целом, рассматривая личность Н.Я. Марра и место, занимаемое его теорией в истории лингвистики, можно отметить, что он не был, безусловно, ни шарлатаном, ни представителем смежных наук (археологии, филологии), случайно занявшимся собственно лингвистической проблематикой. Со студенческих лет он глубоко интересовался именно языковедной проблематикой в русле господствовавшего в то время сравнительноисторического метода, которым Марр, подчеркнем это, владел на уровне, обычном для научной лингвистической среды тех лет. Но при этом у Марра с самого начала проявлялись черты неудовлетворенности современным ему в его студенческие годы состоянием этого метода (последняя четверть XIX в) и стремление расширить сферу его применения в пространственной и временной перспективе. (Подобные настроения не были исключением – достаточно вспомнить научные искания молодого Ф. де Соссюра, опубликовавшего в те же годы свой известный "Мемуар о первоначальном состоянии гласных в индоевропейских языках”.) В дальнейшем, в течение около двух десятилетий, Марр отошел от собственно языковедческой проблематики, но, занимаясь смежными историко филологическими областями, прошел замечательную школу академической исследовательской науки. Тот факт, что в 1912 г. Марр был избран академиком, должен, на наш взгляд, сделать беспредметными все рассуждения о его "случайности” в науке или о "ненаучном” складе его таланта. Важно подчеркнуть, что Марр был не просто ученым, но представителем академической науки – это понятие в 1912 г. еще имело вполне определенный смысл и означало высочайший уровень требований к культуре и методологии научного исследования, совершенное владение самым сложным материалом, доскональное знание мировой научной литературы и, наконец, знание многих языков – "классических” и современных (знаменитый полиглотизм Марра – это не только проявление его личной одаренности, но и неизбежное условие его статуса академика-гуманитария).

После 1912 г. Марр возвращается к интенсивным занятиям лингвистикой, уже в качестве признанного корифея академической науки, что само по себе обещает, казалось, блестящие результаты, - и действительно, в течение примерно десятилетия происходит быстрое и впечатляющее формирование совершенно новой научной теории. Но развитие этой теории идет в неожиданном направлении и приводит в конце концов к тому, что она и ее автор оказываются, в научно-теоретическом смысле, вне круга той самой академической науки, которая сформировала Н.Я. Марра как ученого. Мы имеем дело с парадоксом,для объяснения которого часто привлекается тезис о некомпетентности Марра илиегосумасшествии. Однако, как мы видели, эти объяснения не могут быть приняты. Следовательно, этот парадокс вызывался объективно чем-то более значительным, чем личные качества Марра и даже чем его собственная исследовательская воля.

Истоки такого положения заключаются, на наш взгляд, в самой ситуации научной революции в лингвистике в первой трети ХХ столетия, в которой теория Марра заняла свое место и линию развития (в конечном счете – тупиковую), обладавшую собственной логикой; эта теория, хотя и была порождена и развивалась творческим усилием своего создателя, в то же время сама увлекала его по пути, ведущему в никуда, но внешне сулившему небывалые перспективы. Это, конечно, не освобождает Марра от "ответственности” за его идеи – напротив, то, что место теории Марра в парадигмальной революции в языкознании (где она была далеко не единственной "маргинальной” теорией), было крайне своеобразным, исходно объясняется чертами личности ее создателя. Марровская концепция всецело продолжала линию языкознания XIX века; большинство принципиально новых подходов, отчетливо обозначившихся к 20-м годам ХХ столетия, Марром даже не отвергались – они им просто не замечались, или, точнее, не воспринимались. Однако в то же время Марр, как известно, яростно отвергал именно индоевропейское языкознание, то есть то направление, которое господствовало в XIX веке. Это вновь выглядит парадоксом, но в действительности это объясняется своеобразной логикой складывания марровской концепции, которая неожиданно обнаруживает черты синтеза исторически различных направлений языковедческой науки XIX столетия с некоторыми воспринятыми в парадоксальном аспекте подходами науки ХХ века.

Чтобы более полно определить своеобразные парадигмальные особенности марровской теории, обратимся к краткому анализу взаимоотношений этой теории с языкознанием предшествующего столетия. При этом наиболее общие особенности научных лингвистических подходов в первой и второй половинах XIX века будут нами (отчасти условно) обозначены как две различающиеся парадигмы.

Перечислим некоторые важнейшие, релевантные для нашего исследования признаки двух парадигм в рамках общей картины языкознания XIX века:

парадигма первой половины века (классическое гумбольдтианство – шлейхеровский натурализм – психологизм штейнталевского типа): тезис о нелинейном характере исторического развития языка (противопоставление "творческого”, "созидательного” доисторического периода "нетворческому”, "эрозионному” историческому); важнейшая роль языковой типологии (понимаемой как стадиальный процесс) как отражения сущностных связей развития языка и языкового коллектива ; понимание языкознания как неразрывно связанного с этнологией и психологией ("познанием духа народа”), вплоть до растворения границ между языкознанием и этими областями знания ; общий "объяснительный” характер лингвистического исследования;

парадигма второй половины XIX века (младограмматизм): постулирование линейного, одинакового во все эпохи действия факторов развития языка ; постулирование строгости и закономерности историко - фонетических изменений как фундамента доказательного историко-лингвистического исследования; понимание языкознания как самостоятельной науки с чётко отграниченным объектом изучения ; общий описательный и фактографический характер исследования .

Можно констатировать, что концепция Марра реставрирует все перечисленные пункты парадигмы первой половины XIX столетия, при этом, доводя противопоставление "доисторического” периода историческому до мыслимого предела (причем именно в практике исследования); однако важно то, что и из младограмматической парадигмы Марр заимствует тезис о строгости фонетических законов (хотя и понимает его крайне своеобразно). В целом концепция Марра внешне может выглядеть как некий синтез двух предшествующих парадигм, хотя и неравномерный, с отчётливым уклоном в сторону первой половины предшествующего столетия. Это положение часто констатируется как связь концепции Марра с концепцией Гумбольдта и иногда даже учение Марра понимается как своеобразная разновидность гумбольдтианства. На самом деле, по нашему мнению, все обстоит иначе – синтез действительно имеет место, но его основой является именно воспринятый у младограмматиков метод историко-фонетического анализа, принявший у Марра вид концепции немногих (в "классическом” виде – четырех) первоначальных, исходных для человеческого языка фонетических элементов, способных к самым неожиданным трансформациям, но образующих некую своеобразную систему, обладающую многомерной, но упорядоченной структурой и потому субъективно воспринимавшимися самим Марром как имеющее вполне доказательную силу расширение границ прежнего метода. Вторым важнейшим компонентом данного синтеза было исключительное внимание к далекому прошлому, в конечном счете – "доистории”, как исключительном по значимости объекте языковедческого исследования, строго говоря – почти единственному реальному объекту марровских построений. Что же касается продолжения традиций Гумбольдта, то в марровских текстах трудно найти непосредственное отражение этого – напротив, подход Марра к дихотомии "язык-мышление” в определенном смысле полярно противоположен подходу Гумбольдта – если у Гумбольдта язык выступает как фактор создания мышления, то у Марра, напротив, язык выступает как продукт сознательного творчества людей. Марровская теория отличалась от всех направлений, возникших в период кризиса в лингвистике, именно тем, что, игнорируя нарождающийся синхронистический подход, всецело направила вектор своего развития в непроглядную глубь времен, опираясь на кажущееся совершенствование прежнего историко-лингвистического метода. Что же касается стадиальной типологии и глоттогонии, то эти элементы, откровенно восходящие к языкознанию первой половины XIX столетия, не были, как мы считаем вопреки обычному мнению, действительно существенными в марровской концептуальной системе; они были своего рода научным украшением, возможно, даже знаком уважения к той научной традиции, которую Марр хорошо знал, но от которой стремился критически оттолкнуться. Наконец, следует подчеркнуть, что не было главной чертой марровского метода и выдвижение семантики как первостепенного объекта исследования – "семантические переходы” были для Марра лишь одной из составляющих анализа всех тех же "палеонтологических” переходов и превращений первоначальных элементов. Именно этим, на наш взгляд, объясняется то, что в современных условиях, после заката структурализма и выдвижения на первый план во многих направлениях современной лингвистики (в первую очередь – в когнитивизме) именно семантических аспектов исследования, теория Марра не вызывает того интереса (пусть даже в критическом плане), который она могла бы вызвать, если бы проблемы семантики как самостоятельной сферы занимали в ней действительно центральное место. Однако марровская теория не была просто возрождением и развитием ( в "доисторическом направлении”) различных подходов предшествующего языкознания XIX века - упомянутый выше синтез осуществлялся уже при участии двух новых положе-ний: - собственно марровского тезиса о "неуничтожимости” в языке наследия "доисторического” периода (как и всех последующих периодов его развития) и заимствованного из социологизма начала ХХ века тезиса о тесной связи развития языка с развитием общественных структур. В последние годы жизни Марра этому последнему тезису был придан искусственный и поверхностный "марксистский” оттенок. Однако, как было нами показано, понимание Марром "классовости” языка и самих классов было глубоко отличным от официального марксизма, и в то же время представляло собой не просто поверхностную вульгаризацию, а в определенном смысле оригинальную, истинно марровскую концепцию, вполне укладывающуюся в общие рамки его теории; эту свою концепцию Марр считал своего рода параллелью к официальной идеологии, параллелью, обоснованной "лингвистическим анализом” (в марровском понимании). Прибавим, может быть, самое важное обстоятельство – этот "социологический анализ” проводился Марром практически исключительно на "доисторическом” материале (или хронологически относящемся к исторической эпохе, но не документированном письменными источниками). Сделаем в связи с этим еще один вывод, принимая его в качестве гипотезы – именно переход Марра к "социологическим” построениям на "доисторическом” лингвистическом материале во второй половине 20-х годов стал внутренним рубежом его окончательного разрыва с "традиционной” лингвистикой.

В заключение обратимся к проблеме общей характеристики марровского научного метода. Эта проблема в анализе марровского феномена в языкознании, очевидно, одна из ключевых и наиболее сложных. Именно в нахождении адекватной характеристики этого метода, вероятно, состоит главная задача исследователя, который желает разобраться в природе, условиях возникновения и столь длительного существования этого феномена, не оставаясь просто в рамках стереотипных истолкований деятельности Марра как шарлатана и проходимца (или сумасшедшего), поддерживаемого властью, или же как великого ученого, допускавшего по необъяснимым причинам "фантастические” ошибки наряду с "необъяснимыми” прозрениями. Сам Марр определял сущность своего метода в разные периоды по-разному, но неизменно кратко, никогда не вдаваясь в подробный анализ его характерных черт и особенностей; иногда же вовсе отрицал наличие у своих исследований какой-либо теоретической базы.

Исследователи "марризма” или отказывали методу Марра в чем-либо даже напоминающем "научность”, или, основываясь на некоторых аналогиях, на которые порой указывал сам Марр (например, идея единства глоттогонического процесса), определяли этот метод как близкий к неогумбольдтианству.

В действительности же, как показывает анализ тех мест марровских текстов, которые демонстрируют примеры применения этого метода, он имеет некоторые черты, делающие его уникальным явлением в истории языкознания, не укладывающимся полностью в рамки ни мифологических, ни научных, ни политико-идеологизированных интерпертаций. Для того, кто непредвзято проанализирует марровские тексты, представляется несомненным, что сам Марр глубоко и искренне верил в значимость своих открытий для будущего развития языковедческой науки. Главную сущность этих открытий он усматривал в создании "палеонтологического анализа”, основанного на концепции "первичных (четырех) элементов”. Для Марра этот анализ был, несомненно, научным методом в самом точном смысле этого слова, в том смысле, который сложился в науке к концу XIX века, когда Марр формировался как ученый. Иными словами, Марр стремился к созданию своего "элементного” палеонтологического анализа как научно строгого и в то же время существенно более гибкого и универсального, чем в XIX веке, метода, который позволил бы вовлечь в поле исследования более широкий круг объектов и получить более значимые объективные результаты, чем традиционный сравнительно-исторический метод младограмматической ("индоевропейской”) лингвистики. Обращает на себя внимание и то, что сама главная проблематика марровского учения – реконструкция далекого прошлого человеческих языков и происходивших в этом далеком прошлом процессов - говорит о глубоких преемственных связях Марра со столь непримиримо отвергаемым им младограмматизмом (индоевропеистикой). При этом очевидно, что Марр не сомневался в возможностях по сути воспринятого им младограмматического индуктивно-атомарного метода (метода в узком смысле – как совокупности конкретных методов исследования), основанного на анализе отдельных фактов, преимущественно относящихся к звуковому составу языка и последующем движении от этих отдельных фактов к масштабным обобщениям. Нужно отметить, что, несмотря на очевидность младограмматических истоков своего подхода к анализу явлений языка, сам Марр очень редко и бегло отмечает этот факт. Причиной этого была, по нашему мнению, не научная недобросовестность или боязнь упомянуть нежелательных предшественников, сколько то обстоятельство, что в конце XIX века методы младограмматиков воспринимались как единственно научно строгие и точные (да они фактически в то время и были таковыми), поэтому Марр воспринимал свою историческую преемственность с этими методами как нечто само собой разумеющееся. Почти бессознательно опираясь на младограмматический метод, Марр стремился "освободить” его от прежних ограничений, сделать универсальным и всеохватывающим, поистине с безграничной перспективой. При этом Марр, как мы считаем, искренне не замечал, что новшества, вносимые им в атомарно-сопоставительный индуктивный метод, заимствованный у младограмматиков, новшества, вроде возможности "скрещений” исходных элементов, и, самое главное, - бесконечное углубление хронологической перспективы применения этого метода, - практически лишали его сколь-нибудь убедительной верифицируемости. Напротив, Марр, видимо, субъективно был убежден, что его метод, становясь универсальным и фактически беспредельным по своим возможностям, в то же время вполне сохраняет свою строгость и доказательность, и вполне подвергается верификации в привычном для лингвистической науки смысле.

Анализ особенностей марровского метода (в широком смысле) приводит к выводу, что перед нами – не просто мифотворчество в оболочке научных рассуждений, вернее, эти рассуждения не сводятся просто к внешнему прикрыванию элементов, лежащих вне обычной науки, но составляют с ними особого рода единство, делающее марризм уникальным в истории языкознания синтезом мифологии и науки. Мы предлагаем назвать данный метод лингвистическим утопизмом, поскольку его сущность заключается в синтезе мифосоздающих, не поддающихся обычной научной проверке элементов (мифосоздающих как бы самостоятельно, независимо от первоначальных намерений их создателя), и организующих эти элементы строго логических (в полном смысле) рассуждений, причем задача этого синтеза – расширить границы научного познания до пределов, не достижимых обычными методами. Искренняя субъективная убежденность автора в своей особой, можно сказать, мессианской роли в науке, и в то же время ничуть не меньшая убежденность во всеобщей значимости и всеобщей применимости своих предполагаемых открытий дает дополнительное основание использовать термин "утопизм”.

Таким образом, кратко резюмировать выводы можно в следующем виде:

"новое учение” о языке должно рассматриваться как явление истории лингвистики, как одна из теорий, порожденных общим кризисом в языкознании в конце XIX- первой трети ХХ вв., а ее создатель – как один из представителей академической науки, принявший в этой лингвистической революции активное участие. Другие подходы, по нашему мнению, могут привести лишь к умножению и без того многочисленных мифов, складывающихся вокруг учения Н.Я. Марра и его личности;

в целом марровское учение можно рассматривать как своего рода синтез парадигмальных установок лингвистики первой половины XIX столетия с новыми чертами языкознания первой половины ХХ века; синтез этот, как уже говорилось, осуществлялся на осове воспринятого у младограмматиков историко-фонетического подхода при парадоксальном преобразовании этого подхода;

так называемый социологизм Марра был глубоко своеобразным и не имел ничего общего с марксизмом, хотя и трактовался самим автором как "параллель” к марксизму;

наиболее оригинальным тезисом Марра нужно считать, на наш взгляд, положение о сознательном созидании языка как продукта речевой деятельности людей и, особенно, о "неуничтожимости” результатов этого созидательного процесса, которые продолжают сохраняться в базовых уровнях языка (фонетическом, морфемном, семантическом) на всех последующих этапах его исторического развития; это и служит основанием применимости "палеонтологического” элементного анализа как основного средства изучения языка;

развиваясь как одна из теорий, возникших в рамках научной революции в лингвистике начала ХХ века, учение Марра в процессе этой революции развивалось по линии, внутренне логически обусловленной, но ведущей ко все большему обособлению от других новых научных направлений и противопоставлению им., можно видеть, что на первых трех этапах вектор развития марровской теории уводил ее все дальше в прошлое, что резко противоречило общей линии развития всех других теорий того времени ( и "основных” и "маргинальных”), все более смещающихся в сторону синхронического изучения языка;

в целом научный метод Марра (в общем, широком смысле) может быть охарактеризован как лингвистический утопизм, то есть особого рода синтез элементов процесса познания, которые не могут быть верифицируемы в рамках обычного научного подхода и потому могут трактоваться как мифологические и элементов, принадлежащих к сфере логического рационального анализа, т.е. к сфере обычной науки. Элементы того и другого рода образуют у Марра неразрывное единство.

10) оценивая перспективы использования наследия Н.Я. Марра для настоящего и бу

дущего лингвистической науки, следует сказать, что сейчас эти перспективы представля

ются крайне неясными. Нужно еще раз подчеркнуть, что теория Марра обладает большой

внутренней цельностью и попытки использовать отдельные "приемлемые” марровские

положения, произвольно изъятые из контекста, вряд ли могут быть продуктивными. По

мнению автора, идеи Марра могут быть в какой-то мере возвращены в науку (в позитив

ном или, вероятнее, критическом плане) только в одной области – изучения происхожде

ния языка.

Библиографический список

1. Алпатов В.М. История одного мифа: Марр и марризм. / В.М Алпатов. - М.: УРСС, 2004.

2. Марр Н.Я. О числительных. / Марр Н.Я. // Избранные работы.– Язык и общество. – М.-Л.: Соцэкгиз, 1934.-Т. 3. - С. 247-306.

3. Sériot P. Structure et totalité. – Paris : Presses Universitaires, 1999.

4. Sériot P. Eurasistes et marristes/ Auroux. S. (éd.) Histoire des idées linguistiques. – Liège : Madraga, 2000. – Vol. III. – P. 473-497.

5. Velmezova E.V. La ‘sémantique idéologique’ entre Marr et Staline // Cahiers de l’ ITSL. – 2004. – N 17. – P. 315-335.

6. Velmezova E.V. Les lois des sens : la sémantique marriste. – Berlin : Peter Lang, 2007.

7. Марр Н.Я. Об яфетической теории. / Марр Н.Я. Избранные работы // – Язык и общество. – М.-Л.: Соцэкгиз, 1934.-Т.3. - С. 1-34.

8. Марр Н. Я. Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории. / Марр Н.Я. // Избранные работы – Язык и общество. – М.-Л.: 1934.-Т.3. - С. 61-77.

9. Марр Н.Я. Средства передвижения, орудия самозащиты и производства в доистории / Марр Н.Я. // Избранные работы.– Язык и общество. – М.-Л.: 1934. - Т.3. - С. 123-151.

10. Марр Н.Я. К вопросу об историческом процессе в освещении яфетической теории. / Марр Н. Я. // Избранные работы. – Язык и общество. – М.-Л: 1934. – Т. 3. - С. 152-179.

Категория: Филология и перевод | Добавил: x5443x (13.05.2016)
Просмотров: 90 | Теги: МАРР | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2016