Пятница, 03.04.2020, 01:46
Высшее образование
Приветствую Вас Гость | RSS
Поиск по сайту



Главная » Статьи » Культура. Общество. Психология

АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД В БЫЛИНОВЕДЕНИИ: ЦЕННОСТНЫЙ АНАЛИЗ РУССКОГО ЭПОСА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА. ЧАСТЬ 3. 1980-е ГОДЫ

А. С. Миронов

АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД В БЫЛИНОВЕДЕНИИ: ЦЕННОСТНЫЙ АНАЛИЗ РУССКОГО ЭПОСА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА. ЧАСТЬ 3. 1980-е ГОДЫ

Статья завершает цикл публикаций, посвящённых ценностному анализу русского эпоса во второй половине XX века1. Рассматриваются работы отечественных былиноведов, опубликованные в 1980-е годы. Отмечается, что в исследованиях Б. Н. Путилова, Б. А. Успенского, Д. В. Мачинского, И. Я. Фроянова, Ю. И. Юдина, Н. Г. Черняевой и других преобладал структуральный подход, в котором сюжеты былин дробились на сюжетные схемы, освобождались от ценностных координат и сближались с реконструируемыми первобытными ритуалами славян. Утверждалось, что фольклорное (и в частности, эпическое) мировоззрение оперирует некой виртуальной, анахроничной моделью мира, в которой не действуют ценностные координаты, сопоставимые с действительным мировоззрением русских в период научной фиксации живого бытования былин.

Попытки развенчать эту теорию имеются в работах В. П. Аникина, представляющего историческую школу былиноведения, который указывал на важность ценностного содержания эпоса и необходимость исследования ценностно-нормативного измерения сюжета. Выводы В. П. Аникина были предопределены необходимостью приписать эпическому мировоззрению идеологически правильные ценности (патриотизм, верность национальным интересам, борьба за единство Русской земли и т.д.), он последовательно принижает значимость христианских ценностей в эпической картине мира. Другие представители исторической школы былиноведения (С. Н. Азбелев и другие) недооценивали аксиологический подход, что привело к появлению ошибочных утверждений в ряде научных и учебных изданий по устному народному творчеству, увидевших свет в 1980-х годах (А. И. Кретов, В. П. Аникин и Ю. Г. Круглов и другие). Представители инициационной (неомифологической) школы былиноведения (Б. Н. Путилов, Ю. И. Юдин, И. Я. Фроянов и другие) также лишали русский эпос ценностного смысла и превращали былины в плоские иллюстрации к древним, а точнее, реконструируемым, ритуалам.

В представлении инициационной школы герой - это актор, исполняющий ритуальную роль, его характер и динамика внутреннего мира не важны для обряда.

Впервые в 1980-е годы в полной мере приёмы предметного аксиологического анализа русских былин были реализованы Ф. М. Селивановым (концепты власти, славы, дарения), что стало импульсом для современной разработки ценностного содержания русского эпоса.

Ключевые слова: русский эпос, былина, былиноведение, русский эпический герой, ценности русского эпоса, аксиология русской былины, аксиологический подход, В. П. Аникин, Б. Н. Путилов, Ф. М. Селиванов, В. Н. Топоров, Н. Г. Черняева. Б. А. Успенский, Д. В. Мачинский, И. Я. Фроянов, Ю. И. Юдин.

1 См.: Миронов А. С. Аксиологический подход в былиноведении: ценностный анализ русского эпоса во второй половине XX века. Часть 1, 1950-1960-е годы // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств. 2019. № 1 (87). С. 54-73; Миронов A. C. Аксиологический подход в былиноведении: ценностный анализ русского эпоса во второй половине XX века. Часть 2, 1970-е годы - начало 1980- х годов // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств. 2019. № 2 (88). С. 48-70. DOI: 10.24411/1997-0803-2019-10205

 

Авторы ряда исследований в области аксиологии античной и средневековой христианской культуры (С. С. Аверинцев [1], М. А. Лифшиц [12] и другие), эстетики словесного творчества (М. М. Бахтин [6]), опубликованных в 1970-х годах, наглядно продемонстрировали преимущества и перспективы ценностного анализа. Тем не менее в этот период не появилось работ, посвящённых аксиологическому исследованию былин. Всё большую популярность набирал метод инициационной школы, последователи которой не были заинтересованы в аксиологическом анализе эпоса [подробнее см.: 17]. В начале 1980-х годов увидели свет многочисленные исследования (Б. Н. Путилова [23; 24], Б. А. Успенского [32], Д. В. Мачинского [13], И. Я. Фроянова и Ю. И. Юдина [35], Н. Г. Черняевой [38]), в которых сюжеты былин дробились на сюжетные схемы, освобождались от ценностных координат и сближались со смело реконструируемыми первобытными ритуалами славян.

В. Н. Топоров, Б. Н. Путилов и другие сторонники этой теории утверждали, что традиционная фольклорная модель мира хранит сумму представлений о мире внутри данной традиции [31, с. 161], то есть защищена от восприятия внешних по отношению к традиционному знанию впечатлений, вызванных позднейшими историческими событиями, а также верований и взглядов христианской эпохи. По сути, утверждалось, что фольклорное (и в частности, эпическое) мировоззрение оперирует некой виртуальной, анахроничной моделью мира, в которой не действуют ценностные координаты, сопоставимые с действительным мировоззрением русских в период научной фиксации живого бытования былин.

Пытаясь развенчать эту теорию, представитель советской исторической школы В. П. Аникин в своём труде Теория фольклорной традиции и её значение для исторического исследования былин указывал на важность ценностного содержания эпоса. Учёный подчёркивал, что в традиции выражаются нормы, понятия, представления, нравственно-эстетические убеждения народа [3, с. 21] - и не только давно забытые архаичные (эпохи неолита, матриархата и т.п.), но и более поздние, вплоть до XIX-XX веков.

Полемизируя со сторонниками структурального анализа былин, В. П. Аникин подчёркивал, что их метод не учитывает ценностно-нормативного измерения сюжета. Учёный полагал, что структуралисты для своих исследовательских целей перевели конкретные живые картины действительности, воссозданные эпосом, из области полнокровной жизни в область
абстракций, даже математических формул, в результате утратив характеристики персонажей и конкретное идейное освещение изображённой в эпосе действительности [3, с. 21]. По В. П. Аникину, выявление содержания эпоса в контексте исторически-конкретного мировоззрения имеет первостепенное значение, потому что позволяет определить время сложения былин [3, с. 30].

Как можно видеть, представители исторической школы осознали важность ценностного анализа. Одним из первых достижений на этом поприще стало наблюдение В. П. Аникина о том, что в изображении былинного княжеского пира проглядывает мирская психология и мирские представления русского крестьянина [3, с. 33]. Однако учёный приходит к выводу о слоистости былинных ценностей: наряду с крестьянской психологией эпос хранит остатки языческого мировоззрения. При этом он полагает, что эпический певец продолжает оценивать поступки героев так же, как они оценивались в древности.

Например, по В. П. Аникину, в былине о Волхе воспроизводится идеал - предел возможного, в частности, завоевание чужих земель и захват чужих богатств в эпоху, когда такие действия признавались нормой [3, с. 234]. По мнению учёного, былина транслирует эти древние ценности, связанные с образом Волха как идеального типа воинской этики [3, с. 236] варварских времён.

Но если в варварской древности захват земель и искоренение населения могли быть этической нормой, то возможно ли считать это нормой и тем более идеалом для системы ценностей русских крестьян второй половины XIX века, когда было открыто живое бытование былин? Разве мог Вольга (герой, отказавшийся от богатырского предназначения в пользу оборотни- чества) быть идеалом для традиционной эпической аудитории?

Пытаясь доказать это, В. П. Аникин приводит в качестве доказательства слова эпического певца, что на Руси нет никого опричь Волха, способного разведать планы Салтыка [3, с. 237]. Учёный считает это открытым восхвалением героя. Исследователя не смущает, что больше никто из богатырей (ни в одной былине!) не опускается до подслушивания и подглядывания, это - не честь-хвала богатырская.

В своей работе В. П. Аникин провёл ценностный анализ многих старин - к сожалению, зачастую результаты его были предопределены необходимостью приписать эпическому мировоззрению идеологически правильные ценности (патриотизм, верность национальным интересам, борьба за единство Русской земли т.д.).

Например, исследователь полагал, что мезенско-поморская версия былины о бое Добрыни с Дунаем отмечена ясностью ге- роико-патриотической мысли (в казни Дуная В. П. Аникин видел утверждение ценности верного служения Руси, а Дунай, по его мнению, осуждается певцом за службу литовскому королю). Напротив, печорская версия, в которой Дунай прощён, представляется учёному испорченной, потому что привносит в идейный замысел мотивы отвлечённой этики, даже какое- то проповедничество мира [3, с. 55]. Аникину виделось здесь наносное христианское миролюбие. Между тем непредвзятый ценностный анализ былин показывает, что в этой песне утверждается важная для эпического певца ценность богатырского рода. Казнить Дуная не за что: с точки зрения Ильи Муромца, хранителя богатырского этоса, оба героя поступили правильно:

И в других былинах Илья Муромец как старой (старший, начальствующий) богатырь беспокоится о том, чтобы род богатырский не перевёлся: он запрещает Добрыне убивать Алёшу, Дюку велит выручить Чурилу Пленковича. Эта ценность - базовая для эпического сознания (вспомним фразу былинного князя Владимира о том, что богатырские семена дороже злата и серебра. В связи с этим следует признать, что меньшей идейно-художественной ценностью обладает версия с казнью Дуная (ещё и потому, что Дунаю нельзя умереть дважды, ведь ему предстоит ещё покончить с собой после убийства жены в старине о сватовстве князя Владимира).

В. П. Аникин последовательно принижает значимость христианских ценностей в эпической картине мира, острие анализа он направляет против якобы позднейшего пласта религиозно-христианской интерпретации древних смыслов. В. П. Аникин полагал, что наносные христианские мотивы могут быть устранены из старин без ущерба для художественного целого. Сложно представить себе, как можно устранить важнейшие в содержательном плане сюжеты (и ценные в плане художественном), такие как: исцеление Ильи странниками и родительское благословение не помыслить зла на татарина; молитву Алёши о дожде; вмешательство Николы в судьбу Садка; плач Богородицы, закапывающей Святое Евангелие в землю у городской стены перед нашествием Калина; дерзкое напоминание Ильи, адресованное Богу, о том, что за Илью молятся спасённые им вдовицы; гордые помыслы русских богатырей перед битвой с силой незнаемой и их покаяние и т.д.

Вместо христианских концептов жалости, сострадания (неутерпчивое сердце богатырское), нравственной стойкости (не- упадчивости) и бескорыстного служения- дарения В. П. Аникин пытается обнаружить в русском эпосе ценности западного рыцарства и азиатского удальства. Так, учёный полагает, что мотивацией Ильи Муромца является желание доказать князю Владимиру своё право считаться самым сильным защитником Руси [3, с. 169]. Ценность первенства при дворе в русском эпическом сознании близка к нулю, в былинном мире отсутствуют почести, титулы и турниры (последние нельзя смешивать со спорами о велик заклад). Чемпионские притязания Муромца сомнительны, если учесть, например, что в большинстве вариантов былины о ссоре богатыря с князем Владимиром говорится, что даже после примирения Илья отказывается сесть на место верхнее, но занимает положенное всем богатырям место среднее.

Объявляя христианские идеи в былинах наносными, излишними с композиционной точки зрения, В. П. Аникин вынужденно приходит к выводу о том, что старины лишены цельного смысла. Присутствие Николы в былине о Садке учёный считает одним из излишеств позднейшей христианской идеологии: если в исконных, по его мнению, вариантах былины корабли остановил сам Морской царь, которому Садко не принёс жертвы, то теперь, то есть в христианизованном варианте виной бедствия стало нарушение героем-христианином своего религиозного обета [3, с. 274-275]. Получается, - недоумевал В. П. Аникин, - что святой Николай стал пособником Морского царя - языческого владыки водяной стихии [3, с. 276].

Как можно видеть, исследователь не знаком с христианским представлением о праве, которое возникает у диавола на душу человека, согрешившего, заключившего договор с лукавым духом и отказавшегося от заступничества святых. Морской царь не случайно не принял в качестве жертвы никого из спутников Садка, ему нужна не человеческая жертва вообще, но душа героя, на которую он предъявляет права. Далее, эпической аудитории (и вообще любому христианину) было очевидно, что Садко попадает в беду не потому, что Никола сделался пособником Морского царя, но из-за того, что утратил покровительство святого, так ярко проявившееся в финале спора с Великим Новгородом. Отбрасывая христианскую логику былин, учёный утрачивает духовное зрение, свойственное традиционной аудитории, - и приходит к выводам о смысловых противоречиях старин.

Поиск (а точнее - конструирование) противоречий сделался методологическим приёмом, потому что давал учёному возможность исторического приурочива- ния былин. Эти самые противоречия В. П. Аникин объяснял в ряде случаев влиянием духовных стихов, в других былинах видел чуждое привнесение психологии создателей скоморошин или причитаний. Чтобы выявить кажущееся противоречие, учёный выделял в смыслах былин то, что нельзя было привести к идеям, имевшим политическую актуальность, - и противопоставлял это наносное содержание правильному. А по характеру наносного судил о времени предполагаемой порчи. Правда, при этом якобы исходные смыслы эпоса, очищенные от духовной мотивации героев, оказывались низведены до уровня примитивной фабулы лубка: поехал - убил - славу поют.

Опыт аксиологического анализа былин, предпринятый В. П. Аникиным, был направлен не на выявление общих для русского эпоса концептов, но на демонстрацию хронологически приуроченных противоречий внутри идейно-художественного состава былины [3, с. 317]. Парадоксальным образом этот опыт стал блестящим доказательством от противного - доказательством того, что именно христианские ценностные концепты придают смысл былинам.

Примечательно, что именно исследование ценностей эпоса позволило В. П. Аникину предпринять впечатляющее наступление на позиции неомифологов. Другие последователи советской исторической школы былиноведения по-прежнему недооценивали возможности аксиологического анализа. Например, С. Н. Азбелев в своей работе Историзм былин и специфика фольклора [2] утверждал, что былина призвана сохранить жизненный пример, актуальный своей этической значимостью, в этом состоит общественное предназначение эпоса [2, с. 265]. Однако учёный подразумевал, что силой этически значимого жизненного примера обладают только воспоминания о сущности исторических событий. Исходя из этого, он пытается сблизить многие былинные сюжеты с историческими событиями - к сожалению, эти сближения были предприняты без учёта разности ценностных координат.

Так, С. Н. Азбелев производит былинного Самсона Колывановича от новгородского воеводы Самсона - несмотря на то, что образ этого эпического героя связан не просто с концептом силы и старшинства, но - с антиценностью уклонения от богатырской миссии, обидчивостью и неумением прощать, с нежеланием стоять за веру, за Отечество. В летописной биографии новгородского Самсона ничего подобного не встречаем. Таким образом, основанием для сближения является тождество имён, а вовсе не совпадение ценностной нагрузки эпического образа с идейной сутью исторического факта.

В прототипы былинного Василия-пьяницы учёный записывает другого новгородского воеводу - Василия Казимира, который принимал участие в стоянии на Угре. В этом случае не учитывается духовный смысл былины о Василии-пьянице, в которой утверждается ценность смелости, проявляющейся в разгоревшемся сострадающем сердце любого человека, пусть даже слабейшего и униженного. Чудесную силу и право на победу над врагом получает от Бога тот, кто заложил кабатчикам свой до- спех и оружие, но не утратил способность сострадать. Ничего подобного о летописном Василии Казимире нам не известно (собственно, о нём не известно ничего, что могло бы обладать этической значимостью); вновь единственным поводом для сближения былинного сюжета и летописи является совпадение имён.

Зато С. Н. Азбелев опровергает очевидное, казалось бы, сближение былинного Ермака и победившего войска Кучума Ермака Тимофеевича - на том основании, что последний прославился в зрелом возрасте как опытный военачальник, а былина изображает Ермака неосмотрительно ввязавшимся в бой и погибшим от своей военной неопытности юношей [2, с. 139]. Здесь фактологическая педантичность мешает историку уловить тождество ценностных координат поведения эпического героя и исторического деятеля. Независимо от физиологического возраста этот герой всегда будет младшим для киевских богатырей - во-первых, в силу особой запальчивости богатырского сердца неутерпчивого. Учитывая, что старшие богатыри пытаются сдержать безрассудно смелого Ермака, можно признать, что это его качество близко эпической глупости. В былинах глупость весьма часто связывается с молодостью (например, Добрынюшка назван мо- лодёшеньким, глупёшеньким), а разумность - с возрастом [см., например: 37, с. 24-25]. Безудержный напор (даже вопреки сдерживанию со стороны начальства) эпический певец связывал с ценностным центром Ермака - и безошибочно ощущал его в духе русского казачества, дошедшего до берегов Аляски. Во-вторых, казачество всегда будет наследником киевского богатырства, его духа и ценностей - что и отразилось в удивительно живом образе эпического Ермака, появляющегося в былинном Киеве в тот момент, когда Илья, Добрыня и другие богатыри состарились. Таким образом, тождество ценностных координат эпического образа и народного представления об историческом Ермаке невозможно игнорировать, ссылаясь на физиологический возраст исторического деятеля.

Любопытное наблюдение аксиологического плана находим в работе Д. Н. Медри- ша: учёный обратил внимание на то, что нравственный суд является характерной особенностью русского эпоса (в отличие от эпосов других народов; например, он показал, что чешская баллада нередко прибегает в финалах к помощи правосудия в тех случаях, когда в её русских параллелях фабульную развязку заменяет нравственное осуждение виновных [14, с. 20-21]). Таким образом, учёный выявил более высокую ценность нравственных понятий для русского эпического мировоззрения, что было существенным шагом вперёд по сравнению с привычными рассуждениями советских былиноведов о классовых интересах богатырей, об их активной жизненной позиции и т.п.

Исследование конкретного ценностного концепта - эпической славы - предпринял в 1983 году Ф. М. Селиванов. Учёный пришел к выводу, что это слово употребляется в былинах либо в значении добрая молва, либо как синоним слова старина (песнь), либо как указание на посмертный обряд исполнения ритуального песнопения [28, с. 47-50], причём в этом случае выражение славу поют может нести оттенок худой, постыдной, осуждающей славы [28, с. 47-50]. Как можно видеть, первое значение слова, выявленное учёным, включает эпический концепт славы как молвы о подвигах богатырей, нацеленной на предостережение иноземных властителей от агрессии. Что же касается третьего значения, то результаты ценностного анализа не позволяют предположить, будто в древности существовал некий обряд исполнения хулительного песнопения, который именовался славой, - в былинах это слово используется в ироническом ключе (в отношении убитых противников).

Находясь, видимо, под влиянием ини- циационной школы, Ф. М. Селиванов утверждает, что сами былины произошли от слав - величальных, хвалебных песен общественных ритуалов [28, с. 55], и отмечает, что величальные песни не ограничены в возможностях возвышения, идеализации человека [28, с. 55]. Такое понимание жанровой функции старин не позволяет допустить саму мысль о возможности динамики ценностного центра героя: герой величальной славы идеален, его ценностный центр выше ценностных центров певца и аудитории. Но в былинах - не так: певец (а за ним следом - и слушатели) отдают себе отчёт в слабостях и грехах богатыря, сострадают ему. В былине отнюдь не исключён трагический конец - гибель героя или его превращение в антигероя (Волх, Дунай, Василий Буслаев, Сухман, Сокольник), на грани добра и зла часто находятся Алёша Попович (сватовство к жене Добрыни, блуд с сестрой Петровичей-Сбродовичей), не единожды - Садко (превозношение, спор с Новгородом, попытка жульничать при бросании жребиев), Илья Муромец (блуд с женой Святогора, сшибание крестов, хвастовство и гнев на Сокольника), Добрыня (уклонение от миссии, мир со Змеёй, похвальба верной женою) и другие.

Ф. М. Селиванов полагал, что ритуальные величания, становясь стариной, сохраняли высокие социально-патриотические и нравственные идеалы [28, с. 57]. К сожалению, список этих идеалов, выявленный учёным, невелик: идея единства Русской земли, защита Родины. Переходя к предметному анализу ценностного центра эпических героев, исследователь порой повторяет привычные (в том числе ставшие привычными в связи с рецепцией эпоса в культуре образованного общества) оценки, не подтверждаемые былинной фактурой: например, образ Ильи Муромца он связывает с ценностями мудрости, уравновешенности, предусмотрительности [28, с. 45].

Эпический Илья, безусловно, проявляет мудрость, когда беспокоится о сохранении рода богатырского или даёт побратимам советы, как правильно обходиться с колдуньями (Лебедь Белая) и богатырками (Латыгорка). Но основные качества его, проявляемые в каждой песне, это нравственная стойкость и главное - жалость, сострадание, которые эпический певец описывает словами богатырское сердце раз- горелося. Нравственную стойкость часто можно трактовать как мудрость (например, когда герой отказывается первым ложиться на кровать-ловушку в спальне прекрасной королевны или когда он воздерживается от гнева на Алёшу, метнувшего в него нож во время княжьего пира). Что же касается жалости, то это - не мудрость, но, скорее, героическое безумие, когда доводы рассудка преодолеваются в акте духа, работой неутерпчивого сердца. Можно ли назвать предусмотрительным и уравновешенным человека, который из жалости к царю, царице и православным жителям Царьграда отправляется в одиночку и безоружным в захваченный вражеским войском город - чтобы покончить с Идолищем? Можно ли сказать, что герой проявляет именно мудрость, выбирая на росстани перспективу убиту быть (и отвергая богатство и женитьбу)?

Пытаясь описать характер Микулы Се- ляниновича, учёный вновь недооценивает эпический ценностный концепт жалости: для него Микула - степенный, гордый своим крестьянским трудом, однако эти качества не объясняют мотивации героя - помочь молодому, глупому Вольге избежать гибели от рук строптивых мужичков. Ценностный центр Добрыни описывается исследователем поверхностно: отмечены дипломатичность, умение играть на гуслях и в шахматы и ничего не сказано о нравственной стойкости (отказ от блуда с Маринкой), верности данному слову (обручение с Настасьей), чрезмерном миролюбии и чёрствости (мир со Змеёй, приведший к отказу избавлять полоны российские). Михайлу Потыка Ф. М. Селиванов описывает как человека простодушного, по-детски доверчивого [28, с. 45], однако не замечает других черт этого характера: страстности, склонности к вину и плотским утехам, упорства и своеволия.

Пренебрежение аксиологическим анализом привело к появлению ошибочных утверждений в ряде учебников по устному народному творчеству, увидевших свет в 1980-х годах. Так, А. И. Кретов связывает с образом Ильи концепт бессмертия, который призван продемонстрировать близость эпического героя мифологическим персонажам (и прежде всего языческому богу-громовержцу, как требовал того основной миф, который был реконструирован В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым). Народ наделяет Илью Муромца бессмертием ... Нет и былин, в которых рассказывалось бы о его смерти [11, с. 100], - утверждает А. И. Кретов, забывая об окаменении Ильи после битвы с силой незнаемой, а также о том, что Илья чудом избежал гибели от руки собственного сына (собственной силы герою не достало, его спасла только молитва).

Авторы другого учебника справедливо замечали, что былины имели цель возвеличить народные идеалы [5, с. 303-304], однако уточняли, что речь идёт о преимущественно общемировоззренческих представлениях докиевского времени [5, с. 312]. В. П. Аникин и Ю. Г. Круглов были убеждены, что приуроченность былины о По- тыке к древнему периоду подтверждается упоминанием обычая хоронить главу семьи с женой [5]. При этом не уточнялось, что русское эпическое сознание расценивает обычай хоронить оставшегося в живых супруга вместе с умершим как иноземный, поганый и дикий. Всеми остальными богатырями (кроме зачарованного Потыка), самим певцом и его аудиторией такая заповедь воспринимается как чуждая, а следовательно, едва ли она отражает русские обычаи, пусть даже древние. Негативные ценностные координаты этого обычая в былине выражены однозначно, и невозможно предположить, будто когда-то очень давно неиспорченная эпическая песнь древних славян-язычников утверждала такую заповедь как положительную обрядовую практику - это разрушило бы смысл былины, её основной конфликт.

В. П. Аникин и Ю. Г. Круглов утверждали также, что песня Добрыня и Настасья и былина о Дунае и Настасье Королевич- не - это один и тот же сюжет, трансформировавшийся потому, что в начальный период его бытования общество не одобряло женитьбу на иноземках (что отразилось в сюжете о Дунае), а потом брак с иноземками стал прогрессивным явлением (и это выразилось в счастливом супружестве Добры- ни) [5, с. 315]. Не касаясь даже весьма сомнительного отнесения жены Добрыни к иноземкам (она русская богатырка, дочь Ми- кулы Селяниновича), можно усомниться в возможности такого перерождения сюжета.

История Дуная и Настасьи имеет негативные ценностные координаты: блуд, хвастовство героя на пиру, неспособность его спастись без помощи королевны (см. былину Молодец и королевна); затем - повторное хвастовство Дуная или (в ином варианте) ответное самопревозношение Настасьи за счёт унижения мужа, убийство женщины и детей; самоубийство. И напротив, про Добрыню эпический певец замечает, что тот удачлив в браке, крепость этого союза обеспечена предварительным периодом обручения, в течение которого герой хранил верность невесте.

Перед нами два принципиально различных сюжета, и предполагаемые изменения социальных норм не могут превратить опозоренного самоубийцу в счастливого семьянина. У этих двух былин есть только одно общее: сюжетная схема битва героя с богатыркой с последующей женитьбой, не учитывающая разности ценностных координат содержательного наполнения этой схемы. Представляется парадоксальным использование излюбленного метода последователей инициационной школы, которых сам В. П. Аникин справедливо критиковал за неразличение ими формы воплощения содержания и самого содержания былин [4]. Впрочем, это не единственный случай, когда исследователи утрачивали непосредственное, человеческое восприятие смысла былины (имманентное сознанию традиционной былинной аудитории) - и столпотворили весьма сложное толкование с единственной целью: подчеркнуть якобы отразившиеся в эпосе впечатления от исторических событий.

Авторам учебника хотелось показать, что русский эпос создавался в древнем Новгороде и потому отразил конкретно-исторические ценности и чаяния жителей этого города, а также его уроженцев, колонизировавших Русский Север. Так, например, В. П. Аникин и Ю. Г. Круглов утверждали, что в споре Садка с Великим Новгородом выражена мысль о торговой мощи города [5, с. 339]. Что касается главной идеи старины о пребывании Садка на дне морском, то она якобы состоит в том, что Садко выбирает именно новгородскую реку в силу предпочтения, которое оказывает Садко Новгороду перед всеми завидными судьбами и богатствами[5, с. 340].

Очевидные, интуитивно доступные любому крестьянину XIX века смыслы этой былины (история возгордившегося человека, заключившего ради первенства и богатства сговор с дьяволом; выбор наименее красивой из дочерей Морского царя с единственной целью избежать соблазна) были отброшены учёными ради толкования в духе советской исторической школы. При этом традиционную оценку свадьбы героя на дне морском (негативную) им пришлось игнорировать.

Б. Н. Путилов верно подметил слабость метода В. П. Аникина и Ю. Г. Круглова, указав на их толкование образа Ставера, которого авторы учебника объявили торгов- цем-роствщиком [5, с. 232]: увы, это ... рядовое выражение методологии, в свете которой прекрасные произведения народной фантазии, исполненные глубокого смысла, обладающие сложным подтекстом, оказываются плоскими иллюстрациями [25]. К сожалению, собственные трактовки Б. Н. Путилова и других последователей инициационной школы также лишали русский эпос глубоко смысла и, будучи зачастую нагружены надуманным подтекстом (иной мир, поиск невесты, мужские дома, жертвоприношения и проч.), превращали былины в плоские иллюстрации к древним (а точнее, реконструируемым) ритуалам.

В представлении инициационной школы герой - это актор, исполняющий ритуальную роль, его характер и динамика внутреннего мира не важны для обряда. Например, Ю. И. Юдин отрицал наличие внутреннего мира эпических героев в песнях о первом бое Добрыни со Змеем, о первой поездке Ильи Муромца и т.п. Так, по его мнению, психологически образ (Добрыни в былинах о первом бое. - А. М.) не разработан, и эта неразработанность заключена в самом художественном задании былины [41]. Из поведения Добрыни невозможно узнать, что чувствует и переживает он в продолжении описываемых событий [41, с. 36], - полагал Ю. И. Юдин. Ту же неразработанность психики исследователь находит в образе Ильи: перед нами монументальный образ богатыря, чей внутренний мир почти не раскрывается в тех приключениях, которые переживает он по пути в Киев (бой под Черниговом и встреча с чер- ниговцами, бой с Соловьём и столкновение с его родней) [41].

Сторонники инициационной школы были склонны отрицать характеры и психологизм былинных героев потому, что первобытному мировоззрению не важен характер героя. Напротив, с их точки зрения, характера и быть не должно, чтобы в ритуальную роль мог вписаться любой участник инициации. Илья-громовержец, Добрыня-змееборец, по мнению последователей этой теории, суть воспоминания о древних ритуальных ролях. Поэтому не важно, что чувствует герой, каковы его мотивации - его поступки не являются продолжением духовных и психических процессов внутреннего мира, но предопределены сценарием ритуала. Т. А. Нович- кова - ещё один последователь В. Я. Проппа - писала об этом так: индивидуализация богатырских типов русских былин носит наивно-реалистический характер, так как предопределена типом поступка, спецификой действия, совершаемого героем [20, с. 131]. Не поступок обусловлен характером героя, но характер задан поступком по ритуальному сценарию - так это виделось неомифологам.

Теория заставляла обезличивать былинных героев, что было непростым делом: например, в былине о первой поездке Ильи Муромца внутренний мир героя раскрывается в эпизодах, где герой помогает странникам, воспитывает паршивого жеребчика, нарушает заповедь не кровавить сабли, отвергает предложение стать воеводой, отказывается верить в дурное предзнаменование (спотыкание коня), не принимает выкуп за Соловья-разбойника. В результате эпическая аудитория получает исчерпывающее представление о структуре ценностного центра героя, наблюдая за его действиями и сопоставляя их с системой ценностных координат, общей для героя, певца и слушателей.

Традиционная аудитория отнюдь не нуждается ни в морализаторстве, ни в буквальном описании переживаний героя в духе сентиментализма: о его чувствах говорят его дела. Традиционному слушателю не нужно пояснять, почему Илья отказался от воеводства в освобождённом городе (это означало бы изменить богатырскому предназначению ради сытной жизни, власти и почёта). Между тем отсутствие таких пояснений Ю. И. Юдин считал доказательством того, что в действиях героя нет смысла, нет мотивации [41, с. 36] - есть лишь внешняя заданность протоколом забытого ритуала. Действительно, в отличие от традиционной аудитории, советскому учёному, далёкому от православного мировоззрения, было нелегко считывать ценностные координаты эпических событий без специальных пояснений.

Группируя былинные мотивы для иллюстрации их близости древним ритуалам, учёные нередко сталкивались с тем, что былинная фактура не вписывалась в формуляры инициационной школы. В таких случаях на неудобные факты приходилось закрывать глаза. Например, И. Я. Фроянов и Ю. И. Юдин, развивая мысль об исключительном значении водных ритуалов в эпосе, утверждали, что Илья Муромец после исцеления водою наделён личным бессмертием. Казалось бы, напрашивается сближение Муромца с мифическим божеством - однако аналогия разваливается, если вспомнить, что Илье Муромцу смерть не писана только на бою, в поле; ни о каком личном бессмертии героя не может идти речь, как мы знаем, Илья Муромец, состарившись, окаменевает после Камского побоища.

Далее учёные пишут, что не только в этой, но в других былинах в связи с купанием и водой герой в былинах приобретает или завоевывает какие-то необычные свойства: могущество, силу, бессмертие [34]. Однако - возможно, вспомнив, про трагическое купание Василия Буслаева нагим телом в Ердань-реке - соавторы вынуждены были добавить: Или он (герой. - А. М.) гибнет [34, с. 43]. Как можно видеть, оба варианта - бессмертие и гибель - равно приемлемы для инициационной школы как результат действия водной стихии (на помощь приходил закон, открытый В. Я. Проппом, - закон инверсии и отрицания ритуала на позднейшей фазе развития эпоса). Между тем отсутствие единого предсказуемого исхода при контактах героя с водной средой можно было объяснить просто: стихия не играет собственной ритуальной роли в былинах, она не обеспечивает никакого перерождения героя или другого эффекта. Внутреннее состояние героя - вот что влияет на исход дела: для буйного, кощунствующего Василия он один, для совестливого Добрыни, способного поревновать о добром имени святых отцов, чья репутация страдает в связи с несбывшимся предсказанием о Змее и русских пленниках, - иной.Ярким примером переосмысления былинных смыслов в соответствии с инициационной теорией является предположение Ю. И. Юдина о том, что победа над Змеёй и её убийство вызывают недовольство былинного князя Владимира. Подтягивая эпический сюжет к предполагаемой схеме ритуала, учёный хотел показать, что, согласно этому ритуалу, герою надлежало быть проглоченным драконом, а вовсе не убивать его. В качестве доказательства исследователь приводит цитату из былины (Ай за тую-то за выслугу великую / Князь его нечим не жаловал).
 
Продолжение >>>>


Категория: Культура. Общество. Психология | Добавил: x5443 (02.03.2020)
Просмотров: 25 | Теги: русский эпос, былина, былиноведение | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
...




Copyright MyCorp © 2020 Обратная связь